32.П. м. П.» Тайна п. острова.» гл.31 «Боцман в иглу»

рассказать друзьям и получить подарок

botsman-v-iglu

Cидеть на холодном сыром камне в густом полумраке тоннеля было не то, чтобы слишком уютно. Боцман, увлечённый собственным повествованием, как многие прирождённые рассказчики настолько вживался в описываемые образы, что порой, словно настоящий актёр менял не только интонации и играл голосом, но воспроизводил мимику лица и жесты очередного персонажа.  Совершенно увлёкшись, мой напарник сидя елозил, раскачивался и подпрыгивал, а иногда даже вскакивал и размахивал длинными оглоблеподобными  руками.

Таким образом я ещё лет двадцать назад, задолго до любимых мной ныне : Евгения Гришковца, Александра Филипенко и Константина  Райкина, познакомился с понятием — моноспектакль. Всё бы ничего — я всегда был благодарным зрителем талантливой актёрской работы, но наш судовой самородок в плену  энтузиастической  эйфории, словно переполненный любовными песнями токующий глухарь, бывало переставал контактировать с действительностью. А действительность состояла из  моего влажно-холодного шмыгающего носа цвета морской волны, заледеневших рук и ног, а так-же челюстей выбивающих  бунтующими зубами неостановимую  предрасстрельную барабанную дробь.

Театральное соло Устиныча прервал дальний шум похожий на лязг железной конструкции, донёсшийся с высокой стороны туннеля. После чего мы не то чтобы услышали, а скорее почувствовали нарастающую вибрацию исходящую от стен и каменного пола с рельсами узкоколейки. Я физически ощутил плотную волну холодного воздуха, ударившую в лицо. Вдруг какая-то сила резко и грубо развернула меня в противоположную сторону и рванув за рукав куртки голосом боцмана, приправленным бонтонным запахом пятнадцатилетнего  Курвуазье, рявкнула прямо в ухо: » Бегом ! » Приказывать дважды не пришлось и я получив отменный заряд адреналина, словно учуявший жуткий волчий запах молодой олень, огромными, как будто во сне, скачками устремился вниз по туннелю.

Впереди как в замедленных кинокадрах красиво отталкиваясь от земли длинными балетными ногами в кирзовых ботинках, вместо которых к данной мизансцене скорее подошли бы лёгкие, серебристые пуанты, нет не бежал — летел по воздуху мой дорогой друг и наставник Бронислав Устинович Друзь. В правой длани воздетой ввысь он торжественно, словно факел со священным Олимпийским огнем нёс мерцающаю  старинным серебром под проносившимися над нами лампами, заветную титановую флягу. Судя по всему внезапные тревожные звуки неудачно совпали у него с мимолётным желанием пригубить толику благородного напитка из сего изысканного сосуда.

Мы стремительно, словно заправские фавориты на бегах преодолели за каких-то несколько мгновений путь, на который совсем недавно потратили добрые минут пятнадцать и вылетели из полусвета туннеля в полумрак грота. Как по команде бросились мы в стороны от рельс и через секунд пять на выходе с лязгом и скрипом показалась уже потерявшая на пологом месте инерционную скорость наша недавняя пропажа — мотодрезина с прицепом. Я поразился самосохранительной интуиции Устиныча — тяжелые боковые  борта прицепа были откинуты, так-что при движении дрезины находились под углом и не доходили до стен туннеля каких-то  десятка сантиметров. По сути мирный рабочий транспорт был чьими-то  недобрыми руками превращён в подобие древней боевой колесницы секущей толпу вражеских воинов вделанными в борта острыми косами.

Окажись боцман менее чувствительным к опасности, а мы оба не столь успешными в   азартных  бегах по узкой траектории, быть бы нашей «паре гнедых» сейчас капитально изувеченными, а может и того хуже. Отдышавшись и успокоившись Устиныч взглянул на светящийся циферблат своих японских «Seiko», предмета моей тайной зависти и немного помолчав, произнёс: » Минуло только два часа, а нас уже убить пытались.»

Услышав сие явно не японское  двустишие, я признаться не на шутку перепугался, обеспокоившись состоянием психического здоровья моего впечатлительного напарника. Однако вспомнив о неизбывной страсти боцмана к спонтанным стихотворным импровизациям, я несколько успокоился и подержав минутную паузу с всей возможной вежливостью и тактом осведомился: » Бронислав Устинович, вы в порядке? »

Бронислав Устинович как-то по конски покосился в мою сторону, фыркнул не разжимая губ и произнёс: » Не дрейфь, Паганюха. Тот кто на нас покушался , тот больше тебя дрейфил, поскольку такую хитроподлость, он кивнул в сторону дрезины с расхристанным кузовом,на такую пакость, повторил он, решится мог лишь человек с отчаянно расшатанной психикой. Это я тебе авторитетно, как человек близко знакомый с последними веяниями мировой психиатрической мысли заявляю.

— » А вы, как знаете,что это сделал один человек, может там и не один вовсе? » резонно возразил я.                                                                                                                                           — » Видишь ли Вальдамир , начал издалека мой просвещённый друг. Мне почудилось, что в этом месте боцман просто обязан аристократическим жестом — тремя пальцами снять с массивного носа несуществующее пенсне  и начать бережно протирать его белоснежным носовым платком, вынутым из нагрудного кармана серого походного френча.

— » Так видишь ли, юноша. Группа людей, а группа это когда, знаешь ли больше одного. Так вот,небольшая группа людей,не находящихся в состоянии панической истерии, гораздо реже , чем одиночка принимает необдуманные, спонтанные или я бы даже сказал эмоциональные решения. Если это конечно не группа детей или взрослых имбецилов, что в нашем случае маловероятно. А вот вполне не глупый, но уставший, растерянный и одинокий человек как раз вполне способен на импульсивные и необдуманные поступки. Исходя из вышеизложенного мы  дождёмся прихода ночной вахты и тогда уже вместе, оперативно посовещавшись, решимся на дальнейшие действия. Пока же мы с тобой сотворим вот что.

Боцман повернулся и подошёл к дрезине.В открытом кузове, казалось вначале пустом, из под скомканного пласта серого асбестового покрывала выглядывал эбонитовый угол недавней знакомицы — химической чудо-грелки.  Устиныч с моей помощью закрыл борта кузова и мы влезли в него. После чего мой талантливый во всём приятель непринуждённо продемонстрировал техническую сторону своих талантов, заведя эту немецкую бандуру без малейших запинок. Уже через пять минут от неё повеяло всё усиливающимся теплом, словно от разгорающегося невидимого костра и в дощатом, грузовом кузове времён второй мировой войны стало уютно, словно у старинного камина.

Мы снова устроились рядом, блаженно вытянув две пары ног в сторону работающей химической батареи. Устиныч с несколько запоздалой любезностью протянул мне флягу с коньяком : » Хлебни для профилактики ОРЗ , с заботой в голосе сказал он.   Для тех кто не в курсе ОРЗ — острое респираторное заболевание, в те годы врачи-терапевты так  именовали банальную простуду.   » Вот так и начинается алкоголизм» — подумалось мне. Однако профилактика — святое дело и я таки изрядно хлебнул. Вскоре я почувствовал, что счастлив, а мой спутник в эти чудные мгновенья дороже мне отца родного. Боцман тоже порядком расслабился и чтобы не уснуть к приходу сменщиков Бори и Ромы  решил продолжить изрядно растянувшуюся, но от того не менее захватывающую Гренландскую эпопею

— » Знаешь ли ты, Паганюха, что езда на собачьих упряжках столь радостная в начале, в течении нескольких часов  непривычного седока утомляет куда более, чем скажем дневной переход по жаркой Сахаре между трясущихся, словно волосатые мешки с жиром горбов, какого-нибудь, понимаешь, верблюда-бактриана. Когда мы наконец спустились в небольшую светлую от плотного льдистого наста   долину сплошь усеянную несколькими десятками полушарий, белоснежных  домиков-иглу, я скажу тебе почти обрадовался. Это ведь всё дело привычки и когда пришлось ехать на собачках  во второй раз, то было уже полегче.

Иглу эти при ближайшем рассмотрении оказались построенными из блоков-плит плотного снега. Позже мне повезло наблюдать, как гренландские эскимосы-инуки распилив на плиты длинными ножами для разделки тюленьих и китовых туш такой  вот твёрдый, слежавшийся сугроб, за какой-то час с небольшим соорудили,понимаешь, классический иглу, располагая плиты разных размеров по спирали, словно в раковине улитки,  сужающуюся к своду. Все плиты они с наследственной сноровкой укладывали с опорой на предыдущие в трёх,знаешь ли, точках. В довершении готовый снежный домик полили, растопив снег на огне в чане, с внешней стороны водой, для крепости конструкции.

Когда спешились мы, Нанок пошёл распрягать и кормить собак, а мы с Миником направились к ближайшему иглу.Вход в этот ледяной домик меня, скажу я тебе, порядком озадачил, потому как более напоминал большую нору или в лучшем случае лаз, но никак не вход в нормальное жилище, особенно для людей не эскимосской комплекции,ну типа меня.Однако, что я хотел ? Экзотика и комфорт понятия мало совместимые. Вообщем лезу я следом за Миником по снежному проходу на самых, извиняюсь карачках и мне самому смешно стало. Подумалось, что так мог начинаться свежий анекдот из цикла про боцманов: »  Ползёт, мол,по снежному ходу боцман в иглу, к эскимосам в гости,  но что-то долго ползёт  и никак не может определить — задний это проход или передний ?»

Я конечно, шутки ради, преувеличиваю, вход в иглу из наружного лаза короткий, так-что не заблудишься и вынырнул я следом за Миником прямо внутри ледяной этой избушки.Признаться ожидал я, что воздух внутри будет мягко говоря тяжеловат, как я тебе уже рассказывал с учётом местных гастрономических особенностей, тем более.Однако ничего страшного, воздух был вполне хорош, поскольку пол в иглу, между прочим ,располагается выше уровня входа, чтобы углекислота, которая тяжелее кислорода легко сменялась свежим более лёгким воздухом.

Вообщем внутри было светло, поскольку снежные блоки хорошо пропускают наружный свет, а так же и тепло — посреди жилища устланного в три слоя толстыми шкурами, слегка коптя, горел ровным пламенем небольшой костерок — тюлений жир в плоском корытце. Но самое главное и меня это приятно удивило в хижине-иглу было сухо, хотя я, признаюсь ,опасался сырости от тающего снега. Самое приятное, Вальдамир, это было то, что в этом экзотическом помещении стоял чарующий запах варящейся ухи — в большом казане на треноге над костерком из тюленьего жира булькало и парилось аппетитное варево. В животе у меня заурчал небольшой , но весьма прожорливый зверь, давая почувствовать насколько он проголодался.

Тут я обратил внимание, что в домике похоже никого нет и уха, как в сказке, варится по собственному хотению.Мое фантастическое предположение опровергли совсем не сказочные звуки — из под шкур донеслось старческое кряхтенье, покашливание и как бы тебе сказать, не в обиду старичкам — попукивание. На свет божий, откинув в сторону не совсем чистое одеяло из песцовых шкур вылез дедушка с лицом сморщенным, как завяленная на северном  солнце и ветру рыба. Личность гренландского ветерана украшала седая реденькая бородка, за которую я тут же окрестил старичка — дедушка Хо, в честь вьетнамского Ленина — Хо Ше Мина, портреты которого в те годы часто мелькали в советской прессе и в телевизоре.

Не обращая на нас ни малейшего внимания, он посапывая и бормоча, ловко сдвинул треногу с рыбным варевом в сторону от огня.                                                                                               — » Это Большой Джуулут — Ангакок, шаман нашего рода — Калаалит Анори, людей ветра, почтительно косясь глазами в сторону старика, прошептал мне на ухо Миник. Я про себя отметил, что живого веса в большом Джулуте, дай бог килограмм тридцать пять.  Миник между тем продолжал нашёптывать:  » Это он много месяцев назад сказал, что весной в Нуук с помощью большой льдины занесёт посланного нашему роду сильного человека: ростом  и удачей, как у двух охотников-инуков, с усами, как чёрные стрелы и руками не боящимися самой тяжёлой работы.»

Признаюсь, очень меня озадачили эти новые миниковы подробности, да и вопросов к нему возникло достаточно, но тут дедушка Хо, Большой Джуулут  выудил откуда то из под шкур три больших оловянных ложки и жестом пригласил нас к остывающему казану с ухой. Сижу я. хлебаю ароматное рыбное варево, заправленное неизвестными кореньями и думаю про себя: » Вот сижу я простой советский моряк, сижу я русский боцман в иглу снежном между двумя эскимосами-инуками старым и молодым, сижу я здесь и местную уху дегустирую. А почему я здесь и зачем это одному Богу известно, да ещё может подчинённым ему местным гренландским духам, собеседникам худенького ангакока — Большого Джуулута. Вот такие неисповедимые пути нас по жизни водят, Паганюха, — вздохнул с какой то затаённой грустью Бронислав Устиныч.

Ваш e-mail: *
Ваше имя: *

Поделиться в соц. сетях

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *