53.»П. м. П.» Тайна п. острова.» гл.52.» Спасение на море. »

рассказать друзьям и получить подарок

Явление норвежского сторожевика и вправду было каким-то чересчур театральным. К тому же было совершенно непонятно откуда собственно он взялся. Хотя при более трезвом размышлении  с момента последнего  обзора окрестностей Медвежьего с помощью судовой РЛС прошло не менее получаса, потом уже было не до наблюдений. Если учесть, что на обзорном экране локатора была выставлена 12-ти мильная шкала дальности, то можно предположить, что «Сенье» в тот момент находился на большей дистанции. Преодолеть  же за полчаса 12-15 миль для военного корабля, чья крейсерская скорость составляет не менее 25 узлов задача вполне выполнимая.

Все эти мысли пришли позже, когда улеглись страсти по нашей эпохальной «Брунгильдо-Жуковской битве»  при Медвежьем крыле. Впрочем на момент живописного выхода на сцену стремительного  красавца военного ( я бы назвал эту сцену: «Те же и рыцарь.») события всё ещё продолжали развиваться.  Командор «Брунгильды» тоже заметил новое лицо нашей пьесы и отреагировал на него несколько оригинально. Похоже старый нацист спятил окончательно. Он выскочил из-за своего прозрачного укрытия и попытался замахать кулаками в сторону приближающегося сторожевика, забыв видимо о простреленном собственным старпомом плече. От резкой боли он перекосился и зажал правой рукой кровоточащую рану. Ярости  его это однако не уняло и Кранке принялся страстно плеваться, будто собирался доплюнуть через кабельтовы морского пространства до вражеского борта.

Исчерпав по видимому весь запас слюны, он вдруг опомнился , что в его распоряжении имеется аргумент повесомее и вновь кинулся к  забытому  в нервном припадке , палубному орудию. Однако белая горячка не очень хороший помощник  для морских , да  и впрочем сухопутных артиллеристов. Командор принялся лихорадочно садить из своей короткой пушки по приближающемуся  сторожевику, но корабль с момента обнаружения неизвестной субмарины,  начал резко менять галсы, выполняя противолодочный зигзаг. Кранке раза четыре выстрелил в его сторону, но все снаряды ушли в молоко, а точнее в туманные дали Норвежского моря. Чёртов безумец, раздосадованный неудачей, вспомнил было о нашем рыбачке, который в своей беззащитной неподвижности представлял собой куда-как более удобную мишень.

Однако удача,порой  сопутствующая  сумасшедшим, отвернулась от него  уже навсегда. Лодка вдруг пришла в движение, проход в рубку закрылся и сама надстройка стала быстро уходить под палубу. Носовая часть,  ускоряющей ход  субмарины, под тяжестью  носовых цистерн, наполняемых забортной водой ,стремительно погружалась. Однако  хромого командора это  не занимало. Он садил из своей пушки  в белый свет, покидая его, он как-бы оставлял за собой последнее слово,с грохотом припечатывая все  точки над i. На норвежце тоже началось какое-то движение. По палубам и трапам забегали моряки, видимо была объявлена боевая тревога. Командир корабля майор Бьернсон после обстрела неизвестной подлодкой наконец решил действовать. Не желая дать агрессивной, полнотелой даме окончательно погрузиться,(бог знает какие сюрпризы она преподнесёт из подводы) «Сенье» открыл беглый огонь из носовой орудийной башни.

Кранке наконец прекратил свою бесполезную пальбу и как-будто успокоившись,устало ткнулся лицом в прозрачный щит. Он  стоял уже по колено в пребывающей бурлящей воде. Его правая рука скользнула в карман синей куртки-аляски. Старик вытащил из кармана небольшой чёрный пистолет и вставил его в полуоткрытый рот. Голова его резко дёрнулась назад и тело, бессильно осев,  скрылось в пребывающей воде. Через секунду Вокруг «Брунгильды» заплясали  пышные водяные фонтаны снарядных разрывов. Вот один поразил, уже почти скрывшуюся под водой горбатую рубку. Вспышка огня и на месте надстройки образовалась, зияя, большая рваная пробоина, в которой на миг сверкнуло ярко-жёлтым  и погасло   внутреннее освещение. Вот ещё один снаряд угодил в неглубоко погружённую кормовую часть подлодки,проламывая  палубу и  борт тяжёлым багрово-чёрным разрывом. Смертельно раненная «Брунгильда» (в девичестве нежная «ДжуманА» — Жемчужина) продолжила своё последнее свободное, неконтролируемое людьми погружение, в неласковые воды холодного полярного моря.

От созерцания этих драматических событий меня отвлекла  знакомая вибрация корпуса траулера. Это ожил, заработал главный двигатель. Значит починили и рулевое. Сквозь непрекращающийся звон в голове и ватную полуглухоту, я услышал требовательный окрик Владлена: » Рулевой, к штурвалу ! » Походкой начинающего канатоходца я преодолел десяток метров до середины штурманской рубки. Взглянул на капитана и обомлел. Вместо привычной,седой, слегка дремучей хемингуэевской бороды на его,покрытой угольным налётом (как у поднявшегося из забоя шахтёра) физиономии, красовалась какая-то африканская, в мелкий завиток,смоляная растительность.  «А кэп то у нас красавчик » — мелькнула в моей побитой голове фривольная мысль — » Ну просто мавр Отелло в исполнении Бондарчука, только серьги в ухе не хватает. У него наверное  ещё и не задушенная пока Дездемона где-то в каюте обретается.» Заметив мою несколько отвисшую челюсть, мастер, словно оправдываясь пробурчал : » Опалился малость, пока пожар на пеленгаторной тушили.» Я чуть было не ляпнул: » Ничего, Владлен Георгиевич. Вам даже идёт !»  Но слава богу, вовремя прикусил язык.

Через несколько минут капитан подошёл ко мне и повертев мою голову  своими толстыми пальцами, передал меня на медицинское попечение боцмана. На мостик был вызван другой рулевой с целым лбом и без признаков контузии. Устиныч, промыв рану, перевязал мне голову даже слишком профессионально. На голове у меня теперь красовалась шапочка из белоснежного бинта с подвязкой под подбородком. Мой лекарь отправился на бак, поскольку сторожевик «Сенье» и наш «Жуковск» прочёсывали водную поверхность в поисках выживших, выполняя святую обязанность спасения людей на море. Мне же было велено спуститься в кубрик и улечься в койку, дабы не тревожить сотрясённые мозги. Но куда там. Разлёживаться не было мочи и я тихонько прокрался по трапу на полубак, игнорируя возмущённое ворчание немедленно обнаружившего меня боцмана. Кроме меня с Устинычем на полубаке было ещё несколько наблюдателей из числа матросов. Все внимательно вглядывались в неясное морское пространство, выискивая на воде живых или мёртвых.

Туман, до последнего времени постоянно сгущавшийся, в наступившей после шумного,но скоротечного  боя тишине,  начал быстро рассеиваться. Задул несильный ветер с норд веста, разгоняя на воде белесую дымку. Всё видимое глазом пространство моря было усеяно, качающимся на волнах мелким, средним и редко крупным мусором. Мазута и соляры на воде было совсем немного, не иначе покойная «Брунгильда» была оснащена каким-то альтернативным, необычным двигателем, не потреблявшим дизельное топливо. » Так значит выглядит море после морского сражения.» — мелькнула странная мысль — » Это всего два корабля погибло. Подлодка и совсем маленький баркас. Что же творилось на месте торпедированных кригсмаринерами во время войны в этих краях, союзных транспортах.»  Вдруг совсем недалеко от нашего борта,справа по курсу, словно чёрт из табакерки, из под воды, подпрыгнув над поверхностью вынырнула какая-то ярко оранжевая бочка. Раздался глухой хлопок и бочка стала с шипением надуваться-разворачиваться, превращаясь в обычный спасательный плотик. «Последний привет от утопшей» — услышал я за спиной голос поднявшегося на полубак старпома. Тут же неподалёку всплыла ещё пара таких же средств спасения, правда спасать было уже некого.

Однако увы мне, я ошибался. » Человек за бортом!»  — проревел трубным гласом, стоявший у самого форштевня боцман. Слева по курсу на волнах покачивалась какая-то рухлядь, похожая на чёрное кожаное кресло. Высокая спинка с подголовьем была сломана почти до основания и на прицепе из лоскута чёрной кожи, плыла рядом с покачивающимся на волнах сиденьем. В это самое сиденье,обняв его мёртвой хваткой, лёжа лицом вниз, вцепился рыжеволосый  человек в чёрном кителе.  Быстро спустили шлюпку и подняли мужчину на борт. Он был жив, но без сознания. Живот под мокрым кителем перетягивала сбившаяся повязка, на боку кровоточила сквозная огнестрельная рана. Лицо и шея  были в нескольких местах сильно порезаны, как будто осколками стекла. Под руководством немедленно  превратившегося в эскулапа Устиныча, из спасённого откачали лишнюю морскую воду, а затем (как и меня, выловленного из-за борта  в первом рейсе. (см. глава 1) ) отнесли в салон экипажа и водрузили на длинный стол  для дальнейших медицинских мероприятий.

Нетрудно было догадаться, что спасённым был не кто иной, как Штинкер, старпом с «Брунгильды». Устиныч с помощниками раздел его и крепко растёр тело спиртом. После укола камфоры пациент застонал, приоткрыл мутные голубые глаза и что-то пробормотал по французски. Расспросы  решили отложить до лучших времён, тем более, что чужие тайны нас больше не касались. Как сказал капитан Владлен: » Этим везучим французом теперь пусть занимаются норвежцы.»  Наш мастер, войдя в салон, произвёл сильное впечатление на моряков. Кэпу пришлось побриться, чтобы не пугать людей остатками оплавленной растительности на лице. Теперь это был моложавый пухлощёкий мужчина, без прежнего налёта романтичной дремучести. Через пару часов к  поискам выживших  присоединилась вся группа рыбаков, подошедших с восточной стороны Медвежьего.

Наша радиостанция УКВ на мостике, ещё с момента гибели «Брунгильды» чудесным образом ожила, видимо проблемы со связью у нас на борту были её пакостями. Связавшийся с Владленом майор Бьернсон ненавязчиво предложил ему следовать за ним в  порт Трамсё. Я, будучи вызван на мостик, гордо переводил на английский командиру  «Сенье», слова нашего капитана. Бьернсон совершенно сменил тон и уверял, что не о каком аресте нашего траулера, не бывшем не тем более нынешнем более нет и речи. Норвежское начальство де преисполнено горячей благодарностью к мирным советским морякам и желает лишь уточнить обстоятельства происходившего на Медвежьем и в окрестностях. Полный ремонт «Жуковска», а так же снабжение топливом и провиантом, мол, будет произведён за счёт принимающей стороны. Разумеется капитан Дураченкофф свяжется с советским консулом в Трамсё сразу по прибытии в порт или как только пожелает.

Уже на пути в Трамсё, разговаривая с Устинычем, я выразил сожаление по поводу гибели нашего союзника норвежца Верманда Варда, который повёл себя как герой, прикрыв собой почти незнакомых ему русских моряков. Боцман долго молчал, потом вздохнул тяжело и сказал: » Не норвежец он был. Немец. Бывший подводник кригсмарине. Он, как знал, что не увидимся больше. Целых четыре тетради дневников оставил и конверт с надписью: » Завещание Верманда Варда. Вскрыть после моей смерти.»

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.  Продолжение следует.

 

 

 

 

Ваш e-mail: *
Ваше имя: *

Поделиться в соц. сетях

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *