П.м.П. часть II. глава 12 «Ариец и бретонка»

рассказать друзьям и получить подарок

ariets-i-bretonka

«Моя Вера была большой умницей и она всегда обо всём догадывалась сама. Таиться перед ней в чём либо попросту не имело смысла. В следующее воскресенье я опять появился на книжном развале и Вера конечно тоже была там. Она о чём то увлечённо беседовала со старым бретонцем в большом синем берете набекрень, хозяином этого книжного царства. Неделю назад, когда я распрощался с Верой у дверей многоквартирного старого дома с облупившимися стенами я немедленно отправился на ярмарку в надежде застать книжную лавку открытой. Мне повезло. Хозяин уже нагрузил большую деревянную повозку с высокими бортами своим богатством. В повозку был запряжён пожилой, не моложе хозяина, ослик с седой чёлкой, почему-то расчёсанной на две стороны. Увидев меня он тяжело вздохнул, словно намереваясь по стариковски поворчать: «Вечер уже, домой пора, а они всё ходят и ходят…» Я извинился перед обоими стариками и объяснил, что желаю сделать дорогую покупку. Приобрести у него тот самый роскошный старинный фолиант, который любовно перелистывала Вера, когда я впервые увидел её. Бретонец пристально посмотрел на меня и без особого радушия пробурчал: «Господин думает, что он самый богатый? Этот экземпляр Дон Кихота, с гравюрами бесподобного Доре, уникальная антикварная вещь. Её место в музее. Я держу это книгу много лет, как лицо своего магазина и она постоянно при мне, как старинный талисман. Впрочем в этом мире всё продаётся и если вам так уж неймётся, то вот вам моя цена… »  — и старик назвал какую-то безумную сумму в оккупационных рейхсмарках. На эти деньги можно было купить небольшой уютный домик  в этих местах и даже с садиком.

Я словно фокусник достал из внутреннего кармана пиджака свой пухлый бумажник, набитый крупными купюрами. Это было моё офицерское жалование со всеми надбавками за последние четыре месяца, которые я провёл в боевом походе в Северной Атлантике. Старик увидев деньги стянул с головы свой линялый берет и вытер им, несмотря на прохладный вечер, своё внезапно вспотевшее лицо. — «Господин изволит шутить?» — спросил он севшим от волнения голосом — «Кому в наше время нужны книги, да ещё за такие безумные деньги?» Я отсчитал и передал в дрожащие морщинистые руки  большую часть имевшейся у меня наличности. Букинист, покраснев от возбуждения, принялся лихорадочно разгружать повозку и наконец извлёк тяжёлый фолиант. Глаза его увлажнились и он нежно погладил тиснёную обложку  телячьей кожи и даже поцеловал, словно прощаясь с дорогим другом, изображённый на ней профиль Сервантеса.   — «Я, собственно, собираюсь преподнести книгу в подарок одной юной очаровательной особе» — пояснил я, принимая на руки словно младенца, любовно запелёнутый стариком в  светлую фланель покупку — «возможно вы знаете ту милую девушку, что была возле вашего прилавка сегодня днём. Её зовут Вера.»  Бретонец просиял: «Ну это же всё объясняет — дела сердечные… Настоящему чувству ничто не помеха: ни война, ни глад и мор, ни конец света! Кстати, меня в Сен-Мало все зовут папаша Гвенель. Ну конечно же я знаком с Верой, ведь она моя постоянная клиентка. Бедняжка тратит на книги добрую часть своих скудных доходов. Она работает секретарём у местного нотариуса, приходящегося ей дальним родственником. В моего, пардон, теперь вашего Дон Кихота девушка просто влюблена, так что с подарком вы попали прямо в яблочко. Мсье на правильном пути…» Я поклонился, благодаря за добрые слова и сказал: «Извините, что сразу не представился. Меня зовут Эдмон. Я коммерсант из Лотарингии. У меня к вам большая просьба. Если вас не затруднит, вручите это моё приобретение адресату и пожалуйста не говорите Вере, что это мой дар.» Папаша Гвенель торжественно принял фолиант обратно и величаво заявил: «Мсье Эдмон, может положиться на старика Гвенеля. Моё имя переводится с бретонского, как благородный.»

Мы были отчаянно счастливы с моей Верой целый месяц и я благодарен за это судьбе, ведь у большинства людей на этой планете не наберётся за всю жизнь и одного дня такого чуда. Как-то после дневной любви, положив свою милую головку мне на грудь, глядя мне прямо в глаза, моя девушка не спросила, а заявила вполне уверенно: » Нет, милый, ты вовсе не француз и совсем не Эдмон. Ты и не эльзасец. В тебе видна порода и порода многовековая. По моему ты немец, причём не из простой семьи.» Мне ничего не оставалось, как открыть Вере всю правду. Я и сам стал тяготится своей легендой и в оправдание привёл лишь довод о том, что француженке, пусть даже бретонке, весьма не просто и даже опасно встречаться с немцем в открытую. Слишком велик шанс получить от земляков несмываемое клеймо «бошевской  подстилки»… Вера с печалью, но была вынуждена со мной согласиться: «Наверное я плохая патриотка Франции, если позволила себе влюбиться во врага-оккупанта.»  Потом я на три месяца ушёл в боевой поход на своём «Чендлере» и когда вернулся, то узнал, что меньше, чем через пять месяцев стану отцом.  Я решил твёрдо, что моя любимая должна стать моей женой и мой ребёнок будет законнорождённым. Я не был слишком религиозен, однако выяснилось, что мы оба католики по рождению и знакомый священник из небольшой церкви на побережье готов нас обвенчать. Узнав, что я немецкий морской офицер, святой отец не на шутку перепугался, но я подкрепил его смелость крупным пожертвованием и получил согласие на венчание. Настоятель церкви однако выдвинул обязательное условие — письменное разрешение моего начальства. Я раздражённо спросил, должно ли оно быть обязательно на латыни. — «Можно и по немецки»  — смиренно ответил святоша — «но подпись и печать обязательно. Сказано в Евнгелии: «Нет для Господа не эллина, ни иудея…» (здесь святой отец осёкся), но это после смерти телесной, а при жизни с документом спокойнее.»

Командир нашей флотилии У-ботов был человеком неглупым и порядочным и выдал нужную бумагу без лишних вопросов, лишь проворчав напоследок : «Надеюсь, Отто вы понимаете, что делаете? Впрочем я не намерен вмешиваться в ваши сугубо личные дела.» — и с кривой усмешкой добавил — «Хорошо ещё, что ваша избранница бретонка, а не француженка. Для наших идейных бюрократов кровь бретонцев куда как ближе к арийской, чем у испорченных цыганами и евреями галлов.» Вскоре мы обвенчались и я задумался о том, чтобы увести молодую жену куда-нибудь в более спокойные места, подальше от войны и французского сопротивления, например в Тирольские Альпы к горному воздуху и парному молоку. Там доживала свой век моя престарелая двоюродная тётушка. В день венчания Вера преподнесла мне ценный подарок. С помощью папаши Гвенеля она раздобыла геральдический сборник 18-го века,  в котором кроме готического текста на старогерманском были изображены в цвете гербы самых древних родов Германии и Пруссии.  Среди старинных изображений  зверей, птиц и корон нашёлся и родовой герб фон Штормов, учреждённый аж в 13-ом веке. На рисунке красовалась высовывающаяся из-за кудрявых облаков круглая, довольно забавная физиономия. Щёки этого господина были так надуты, что напоминали животы беременных на последнем месяце женщин.  Мясистые губы сложенные трубочкой исторгали мощную струю нарисованного воздуха. Этому разгулу Эола — эллинского бога ветров, как бы препятствовала могучая мужская рука в железной рыцарской перчатке, украшенной тевтонским рыцарским крестом. Всё это аляповатое великолепие, увитое пурпурно-чёрными лентами, венчала наша родовая корона маркграфов.

По понятным причинам мы не стали устраивать свадебный банкет. Представляю как бы оригинально смотрелся этот праздник франко-немецкой дружбы  если бы на него явились мои приятели-сослуживцы в парадной форме германских Кригсмарине, а со стороны невесты местные негромкие патриоты униженной Франции. Поборники расовой чистоты в Рейхе захлебнулись бы своей арийской слюной от негодования, как же:  герой-подводник, кавалер рыцарского креста, ариец с тевтонскими корнями и вдруг женится не на немке. О реакции французских партизан-маки, обитающих по слухам  в горных районах Бретани, я даже не хотел гадать. Во всяком случае пить с ними сидр я точно не собирался.

На второй день после венчания я получил новое боевое задание и отшвартовавшись со своим стариной «Чиндлером» от бетонного причала базы, отправился в холодные воды Северо-Восточной Атлантики. Там моей работой была охота на суда и корабли англо-американцев, идущих с оружием и продовольствием на Восток, в Россию. Корабли охранения союзников  становились всё более опасными для наших у-ботов. Они быстро учились приёмам борьбы с нашими боевыми субмаринами, применяя новейшее вооружение. Глубинные бомбы всё чаще поражали цели и мы из охотников всё чаще превращались в добычу. Я ни за что не смог бы догадаться, что беда будет подстерегать меня не здесь на войне, а в тихом, ещё не затронутом английскими бомбардировками старинном бретонском городке Сен-Мало.

Имена своих врагов мы помним лучше имён друзей. Капитан-лейтенант  Гюнтер Прус по прозвищу Щелкунчик. Бесстрашный,  удачливый командир U-266 и патологический садист и мерзавец. Это он вопреки всем правилам и суевериям менял на время похода двойку бортового номера своего У-бота на шестёрку.  Это ему я в кровь разбил физиономию в офицерском клубе, не выдержав его хвастливых рассказов о том, как он всплыв после удачного торпедирования, душевно беседует  с высадившимися на плоты и шлюпки моряками потопленных им кораблей и судов, а затем с наслаждением лично расстреливает их из палубного пулемёта и это его субмарина с намалёванным на рубке багровым Зверем Апокалипсиса входила на базу как раз в тот день, что я покидал её.»

Я сидел задумавшись, над только что переведённым, очередным отрывком из записок фон Шторма. Вспомнилась фраза из рассказа старого подпольщика Юрия Карловича — «Мичмана Урхо».  —  «За время войны этот немец постепенно утвердился в своём убеждении, что Гитлер и его режим величайшее зло прежде всего для самой Германии. Посему он, как патриот Фатерлянда не должен допустить даже предпосылок получения нацистами сверхоружия — атомной бомбы.» Ведь не так всё просто. Как это может уживаться в одном человеке — патриотизм и помощь врагу? Лишение Германии пусть даже призрачной надежды, нет не на победу, а  на ходя бы терпимый для неё исход войны. Видимо фон Шторм слишком хорошо себе представлял, что может натворить Гитлер с компанией, попади в их руки столь страшная по разрушительной мощи сила. Да и как человек вполне себе представляющий положение дел на обоих  фронтах и в тылу Германии, «тевтонец» не мог не понимать, что ничто, никакое чудо уже не спасёт его страну от разгрома и унижения. Перед этой грядущей катастрофой поражение немцев в первой мировой покажется не таким уж и фатальным. Следовательно продолжение агонии лишь усугубит страдания соотечественников. Но Отто солдат и солдат  доблестно воевавший за свою страну. В душе, как и многие, он всегда руководствовался простой и ясной, примеряющей с самим собой фразой: «Пусть моя страна не права, но это моя страна.» Да он всегда не принимал ни нацистов, ни их политики, но выполнял свой воинский долг не перед ними, а перед народом Германии. Хотя в итоге и был одной не  из последних деталей в машине  войны, запущенной правительством, которое сам же считал безумным. Отто фон Шторм наконец ясно осознал, что воевал не на стороне Германии, а на стороне Гитлера и что зашёл со своими внутренними противоречиями в тупик. Наверное это понимание и подтолкнуло его к выбору, выбору между плохим и наихудшим — Стать предателем, чтобы остаться патриотом.

Мои философствования прервал, как всегда не ко времени, ввалившийся в кубрик Генка Эпельбаум. Выглядел он нетипично, был растерян и бледен.  Выкатив голубые зенки, он испуганным, свистящим шёпотом выдал: » Боцмана арестовали. Взяли прямо на причале. Запихнули в машину и увезли, совсем как моего деда в 37-ом.»

 

 

из Википедии:

1.Оккупационная  рейхсмарка (1940-1945) — В большинстве оккупированных стран за национальной валютой была сохранена платёжная сила. Курс военной марки по отношению к местной валюте всегда устанавливался оккупантами на уровне, значительно превышавшем паритет покупательной силы сопоставляемых валют: официальный курс военной марки во Франции в декабре 1941 года = 20 французских франков.

2. Партизаны-маки( фр. Maquis ) —  часть Движения Сопротивления во Франции  нацистским оккупационным войскам во время Второй мировой войны. Действовали в горных районах Бретани и южной Франции.  Сначала представлявшие собой небольшие разрозненные группы, близкие к бандам они позднее приняли активное участие во Французском Сопротивлении.

3.Сидр (фр. Cidre) — слабоалкогольный напиток, как правило шампанизированный, получаемый путём сбраживания яблочного, реже грушевого или другого фруктового сока без добавления дрожжей.  Имеет золотистый либо зеленоватый цвет и запах яблок. По содержанию сахара — от сухого до сладкого. Наиболее качественные сидры производят во Франции, В регионах Нормандия и Бретань.

 

 

 

 

 

 

Ваш e-mail: *
Ваше имя: *

Поделиться в соц. сетях

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *