П.м.П. часть II. глава 15 «Беда и удача блудного боцмана»

рассказать друзьям и получить подарок

Капитан наш, Владлен свет Георгиевич, после  жёсткого демарша своего взбунтовавшегося боцмана пребывал в состоянии бессильной ярости, а посему не нашёл ничего лучшего, как отыграться на первом кто попался под руку. Выбора для его тяжёлой руки особого не было. Старик Кяхеря и его бравый внук  для этой праведной цели явно не подходили и как только стихли шаги Бронислава Устиныча и хлопнула за ним входная дверь гостеприимного дома Бьернсонов, мастер перевёл свой нежный взгляд голодного удава Каа на близседящего молодого и беззащитного  бандерлога, то есть меня. Каждый моряк побывавший в шкуре юнги, помнит всю оставшуюся жизнь одну пренеприятную обязанность возложенную от века на эту несчастную морскую должность — «Быть всегда крайним». Не миновала и меня чаша сия. Владлен протянул в мою сторону руку  и прошипел: «Паспорт, живо… » Я с обречённостью бывалой жертвы достал из заднего кармана джинсов тёплый, насиженный, багровый, как лицо моего отца-командира, паспорт и покорно вложил его в начальственную  длань. Документ мой тут же исчез во внутреннем кармане капитанского кителя. Незабвенный наш судовой рыжий хохмач Геша в таких случаях говаривал: «Старинная морская примета гласит: » Если чайка летит жопой вперёд, значит ветер очень сильный.»

И вот сижу я на ремонтируемом «Жуковске»,  пропахшем свежим суриком, сгоревшими электродами, газорезкой, жжёным железом и прочими парфюмами судоверфи и изображаю отсутствующего, заочно арестованного боцмана. То есть без права сделать шаг за ворота ремонтной базы. Получил я от капитана наказание вместе с повышением в должности, сразу перешагнув через ступени матросов-палубников второго и первого классов, а заодно и старшины. Ну в конце концов должен же кто-то расписываться за материальные ценности, получаемые ремонтируемым судном: такелажные инструменты, сам новый такелаж, банки с краской, огромные бухты новых, отливающих светлым перламутром, швартовных тросов и прочая, прочая, прочая… И вот торчу  я на борту и расписываюсь в норвежских англоязычных накладных, аж рука занемела, а потом таскаю, перетаскиваю коробки со всякой всячиной и бидоны с суриком по трапу на палубу траулера и тогда немеет уже всё остальное. Сколько добра я принял на причале  под свою ответственность, бог весть, да и после того, как я на пару с боцманом принял на душу невесть сколько тыщь иностранных денег, наследства покойного Варда-фон Шторма, эта моя нынешняя забота просто мелочи жизни. И главное куда-то разом исчез весь наш немногочисленный экипаж, у всех вдруг образовались срочные дела за пределами порта.

Торчал у меня под носом один лишь вахтенный матрос у трапа и был этот матрос насколько вредный, настолько же и ленивый. Легко догадаться, что этим матросом был  Эпельбаум. На мой стремительный карьерный рост он чихать хотел и готовности помогать в перетаскивании тяжестей проявлял ровно столько, сколько  уважения к моей новой должности. Дескать обязанности вахтенного чётко регламентированы и о погрузочных работах там ничего не сказано. Пришлось предложить ему взятку в виде шмата копчёного украинского сала, наследство удалившегося в туманные дали боцмана. Вот тогда этот рыжий кот-вымогатель, сладострастно щурясь и поглаживая повешенную на шею котомку с лакомством, начал реально работать, виртуозно управляясь с грузовой стрелой. Я на причале складывал добро в плетёную авоську из пенькового троса, а он перемещал груз на борт.  У него это получалось куда профессиональнее моего. Опыт, как и мастерство, не пропьёшь, хотя некоторым моим знакомым это удавалось. Вечером этого тяжёлого дня судьба таки решила вознаградить меня за праведные труды, но только я это не сразу понял. Капитан Владлен собрал наш куцый экипаж из одиннадцати человек в салоне и хмуро объявил: » Уж не знаю, господа-товарищи  за какие заслуги, но у нас завтра в субботу с утра культурная программа  — автобусная экскурсия по близлежащим  норвежским городам и весям. Всё за счёт норвежских друзей СССР. Мероприятие займёт почти двое суток. Ночёвка в гостинице. На судне остаётся вахтенный второй штурман и матрос» — наши глаза встретились и капитан нехорошо усмехнувшись, закончил — «правильно догадались, милостивый ас-сударь, этот матрос вы, юноша.»

Наутро, едва стих мотор отъезжающего роскошно-серебристого туристического автобуса, как наступила долгожданная, сладкая для уха и духа тишина. Молодой, не намного старше меня, второй помощник почуял свободу и заговорчески подмигнув мне, доверительно сообщил: «Слышь, Паганелище, у меня тут неподалёку корешок на сухогрузе трёшником лямку тянет, так я к нему через часок на именины отвалю. Так что, ежели чего случиться, ну там пожар, не дай бог, ты дуй на мостик и по УКВ-связи, я заранее на нужную частоту выставлю, выкликай вахтенного, а он меня из каюты притащит. Ну я думаю, что будет всё тихо.» На том и порешили и вскоре остался я в блаженном одиночестве. Судоверфь по случаю выходного дня пустовала и я не стал изображать стойкого оловянного солдатика у трапа (солдатам на судне вообще нечего делать), а со спокойной душой отправился на верхний мостик, в штурманскую рубку. Оттуда, через новые, свежевставленные иллюминаторы открывался прекрасный вид и на сами сходни и на все ближайшие окрестности. В рубке работал оставленный на мое попечение транзистор второго штурмана. Я нашёл волну с приятной блюзообразной музычкой и удобно устроился в стареньком, но уютном кресле и естественно вскоре задремал. Пригрезилась мне моя норвежская принцесса, которая верно и думать обо мне забыла. Будто бы на цыпочках, бесшумно, кошечкой на мягких лапках, прокралась она ко мне в рубку и нежно прошептав: «Прифет, как дала, Влади?» — прикоснулась мягкими губами к кончику моего затрепетавшего носа. — » Только бы не проснуться» — успел подумать я, как тут же подскочил в кресле от звуков другого родного, но куда менее нежного голоса: «Здорово ночевали, вахта! Значит так службу несём?»

Напротив, подпирая головой в элегантной шляпе падволок, маячила знакомая долговязая фигура в длинном, почти до пят, роскошном, кожаном реглане, а ля комиссар Миклован. Я подскочил в кресле от неожиданности: «Устиныч, вы меня так заикой сделаете!» — и поспешил обнять блудного боцмана.  — «С  обнимашками ты брат не по адресу» — несколько смущённо отстранил меня мой друг и развернул за плечи на сто восемьдесят градусов. — «Мне снится сон, про то, что сон это не сон» — пронеслась в голове дурацкая мысль. На меня, изящно наклонив головку и улыбаясь глазами, смотрела Ленни Бьернсон, вполне реальная, живая, а не принцесса-грёза. Понимая щекотливость ситуации, боцман предложил всем нам спуститься к нему в каюту, чтобы, как он выразился: «Прояснить накопившиеся вопросы.» При этом он, чтобы не терять связь с внешним миром(поскольку я, как никак, находился на вахте) он привязал включённый микрофон громкой внутрисудовой связи к динамику включённой же УКВ станции. Так что, ежели кто пожелает связаться с нашим бортом, то этот призыв можно будет услышать в любом уголке судна, причём в таких децибелах, что и глухой подскочит, ощутив мощную вибрацию воздуха.

При дневном свете мне удалось получше рассмотреть Устиныча. Он заметно изменился, как будто поменялась походка, движения, взгляд, даже манера общения. Он приобрёл некий лоск, элегантность  одежды здесь не причём, хотя и она имела место, скорее за последние дни с ним произошли какие-то внутренние, глубинные изменения. Позднее по прошествии многих лет, поднабравшись жизненного опыта, я пришёл к выводу, что этот человек скорее всего стал самим собой. Для него исчезла многолетняя необходимость изображать простака, балагура и рубаху-парня, чтобы органично вписываться в то пролетарское, рабочее окружение, частью которого  по сути своей, по уровню интеллекта и духовных потребностей он вообщем-то никогда не являлся. Хотя жизнь сложнее моих наивных размышлизмов и часто просто-напросто непредсказуема.

Мы втроём разместились в небольшой боцманской каюте. Я и Ленни  устроились у стола, а Устиныч, словно чужой, присел на край своей аккуратно заправленной койки. Боцман с непривычной серьёзностью посмотрел на меня и подавив тяжёлый вздох, переведя взгляд на Ленни, сказал: «Я ребята вас долго не задержу. Леночка, у меня к тебе большая просьба: Я забыл забрать из машины портфель и кроме того, если тебя не затруднит, здесь недалеко от порта есть магазин, вот деньги, так ты будь добра  купи нам всем что-нибудь к чаю на твой вкус, можно и фрукты. Ну и совсем уж наглость с моей стороны, ты ведь наверняка знаешь где можно приобрести пару бутылок хорошего, лучше французского вина?»  Ленни понимающе кивнула: «Я всё сделать. Нет проблема. Мужчины должны говорить тет а тет, одиноко, без женщина.» И меньше чем через минуту мы остались с моим старшим другом наедине.

Устиныч  ещё раз пристально посмотрел на меня, выдержал небольшую паузу, как бы собираясь с мыслями и наконец заговорил: «Прости, малой, что втянул тебя в это дело, старый я дурак, но знаешь нет худа без добра. В конце концов и ты и я ещё до этой истории раз несколько могли погибнуть, а жизнь без риска смысла не имеет, я так думаю. Хотя если бы с тобой что-то по моей вине случилось… Ну да ладно. Ты ещё не понял, кто нашим ребятам вместе с Владленом экскурсию то заказал? Да уж, моя работа, а то что он тебя на вахте оставит, так я Дураченко не первый год знаю. Он человек очень последовательный, а такого просчитать легко. Меня ведь когда скрутили и в даль светлую увезли, я считай уже с жизнью распрощался. Ждал я этого всё последнее время. С того самого момента, как бумаги Фон Шторма в моих руках оказались. У нас ведь с ним, Паганюха, накануне его гибели долгий разговор с ним был. Отчего то поверил он мне, родственную душу увидел. Он ведь всё мне объяснил, мол, что за бумаги и насколько опасно с ними иметь дело. Настоял, чтобы, я как компенсацию за риск часть его денег принял. Я не хотел, но он сумел убедить меня, слова нашёл. Отто был очень богатым человеком, но об этих подробностях ты позже, из его дневников узнаешь. Я за эти дни прошедшие, что в гостинице обретался, от мыслей разных не спал почти, вот и перевёл все его записи. Вообщем, как в плохом детективе, привезли меня с завязанными глазами в какой-то дом и двое парней допрашивать меня стали.

Оба по русски говорят и похоже, что родной он для одного из них, а у другого лёгкий акцент, похожий на прибалтийский. И  знаешь, не то что не ударили не разу, голоса не повысили. Профи. На психику давили мастерски и такими сведениями обо мне располагали, что даже я о себе не знал. Думал я, грешным делом, что самое моё слабое место это твоя, Паганюха зелёная персона и что именно твоей жизнью меня и будут шантажировать. Этого то я больше всего и боялся. Но нет, о тебе они даже и не вспомнили. Прагматики. Рассудили, мол, кто ты мне? Ну дружок, ну приятель. Не сын же в конце концов. У них другой козырь в рукаве нашёлся. Я сначала и не поверил, думал блефуют. Короче, Паганюха, дочь у меня в Гренландии, одиннадцать годков. Фотографии веером передо мной разложили, а на них дочка моя красавица, волосы в косы заплетены и похожа на меня так, что и вопросов никаких быть не может. Там она и с матерью, женой моей Ивало и дядькой своим Миником, побратимом моим и все втроём вместе.  Меня эти следователи, или кто они там, по телефону с Гренландией соединили и знаешь с кем, с самим Миником, начальником городского самоуправления Нуука. Сказали ему, мол с вами, господин Управляющий, желает беседовать некий русский боцман по имени Ронни. Я от растерянности мямлю что-то, а Миник разволновался и тоже с трудом отвечает, причём на датском. Пока не сообразили на немецкий перейти, так и мычали, что те телки незабвенных овцебыков, на которых мы с ним двенадцать лет назад у синих скал охотились. Оказывается первые несколько лет писал он мне в Мурманск, фото новорожденной дочки посылал, да только не получал я ничего. Знаешь, малой, во всей этой истории более всего потрясла меня подлость наших родных, «компетентных» советских органов. Они ведь за меня, не спросясь, судьбу мою решили. Семью, считай, у меня украли. Какой-то добрый дядя позвонил Минику, представился моим хорошим знакомым и поведал моему побратиму, мол, советский моряк Бронислав Друзь имеет в Советском Союзе полноценную советскую семью и просит его более не беспокоить и тем более не компрометировать неуместными письмами и фотографиями какого-то  мифического не советского ребёнка. Миник естественно расстроился, а жене моей Ивало сказал, что, мол, утонул твой муж, рыбы его съели. Да не на ту напал. Ивало, она же почти колдунья. Нет, говорит, неправда это. Это мой мужчина, он жив и душа его ко мне рвётся. Сейчас он в плену у какой-то большой лжи, но мы с дочерью с ним обязательно встретимся.

После этого разговора во мне как будто волна гнева поднялась. Забыл я обо всём на свете. Как же так, думаю. Я же воевал, был ранен, всю жизнь честно море пахал. За что же со мной так начальство наше советское обошлось. Понял я одну простую вещь, что не человек я для них, а винтик, щепка бездушная.  Допрашивальщики эти со своим лезут, мол, мы видим, что семья которую вы вновь, с нашей помощью обрели, для вас не пустой звук и рисковать ею вы не намерены. В точку попали стервецы. Я же говорю — профи. Ну я и согласился бумаги эти чёртовы им отдать. Впрочем они то не знали, что я им это «наследство Координатора» и так, без всяких их ухищрений отдал бы. Расчёт был, что они меня тобой, Вальдамир, шантажировать будут, а оно вон как обернулось». Боцман вынул из внутреннего кармана плаща роскошную фляжку червлёного серебра и отвинтил крышку-стопку. По каюте распространился знакомый, изысканный аромат. — » Давай выпьем, Вовка, за удачу. Без неё родимой никуда!»

Комиссар Миклован  (Серджио Николаеску. Румыния) — легендарная фигура советского проката 70-х годов.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ваш e-mail: *
Ваше имя: *

Поделиться в соц. сетях

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *