П.м.П. часть II. глава 21 «Чаора Олора»

рассказать друзьям и получить подарок

Гастон Бюссьер   «Водная нимфа»

П.м.П. часть II. глава 21 «Чаора Олора»

 

 «Я стараюсь никогда не дремать днём. От ночных кошмаров я к счастью избавлен, а вот стоит прикорнуть до захода Солнца, так всегда присниться пережитое, то, что действительно приключилось с нами во время рейда в Бискайском заливе зимой 41-го.

Мрачные воспоминания навалились на меня неспроста, причиной тому, авторемонтная мастерская в соседнем с гауптвахтой дворе. Там усердно рихтовали какую-то гнутую железку, то ли капот, то ли крыло солидного грузовика. Во всяком случае, какой-то здоровяк усердно работал немаленькой кувалдой, посылая в окружающее пространство, отнюдь не фортепьянные звуки. Такие кувалды есть на каждой подлодке, их используют при заделке небольших пробоин, забивая в них специальные чопы-пробки из сухой сосны или ели. Такой молоточек наши моряки называют щвиегерьмутер — тёща. Если промахнуться по деревянному конусу или клину и случайно врезать по металлической переборке, то звук по отсеку пойдёт такой, что хоть святых выноси. Такое частенько случалось на списанном старом У-боте, что притулился за сухим доком и использовался для тренировок по борьбе за живучесть. Мазилу в этом прискорбном случае товарищи обкладывали витиеватым трёхэтажным матом, желая ему слиться в противоестественном оргазме с престарелой мамой любимой жены.

Тогда в Бискайском заливе, когда наш «Чиндлер» лёг на грунт недалеко от вечно штормящих вод ирландского побережья, весь экипаж сидел тихо по штатным местам своих отсеков, как учуявший кота мышиный клан, боясь даже чихнуть. Все молились об одном: только бы акустики двух британских кораблей нас не услышали. Над нами находились два профессиональных убийцы немецких подлодок: старый, бывавший в переделках, корвет типа «Флауэр» и новенький большой фрегат «Ривер». Англичане хитрили, делали вид, что ушли, а сами легли в дрейф, растопырив свои гидроакустические уши до самого грунта, прослушивая сто семидесятиметровую толщу океанской воды. Они готовы были уловить малейший звук, исходящий из субмарины: от случайного падения алюминиевой кружки на чугунную решётку палубного перекрытия, до шума сливаемой в фановой системе нашего единственного гальюна, воды. Мы конечно не были настолько беспечны, чтобы в этой ситуации использовать толчок или даже просто разговаривать. Экипаж притаился по своим отсекам, прислушиваясь к тревожному потрескиванию шпангоутов, которые испытывали на прочность семнадцать атмосфер забортного водяного давления. Так в могильной тишине, при красноватом, тусклом свете аварийного освещения мы провели трое бесконечных суток. Моряки передвигались в отсеках, только по крайней необходимости, проявляя при этом звериную осторожность, лишь бы не зашуметь и тем самым не погубить себя и товарищей.   Через шестьдесят девять часов нашей подводной осады стало ощущаться кислородное голодание. Регенерационные батареи были уже на пределе. Тысяча триста рег. патронов, наполненных каустической содой, были почти разряжены, а полтора десятка баллонов с кислородом пусты.

Выбора у меня не было, и я, было, дал команду на всплытие, но вместо звуков из груди вырвался какой-то придушенный хрип. Старпом, в ответ выпучил глаза и ответил невразумительным шипением. Тут до меня дошло, что в разряженной атмосфере подлодки речевой аппарат человека попросту не работает. Пришлось набрать полную грудь, того, что пока заменяло воздух и лишь тогда удалось прогудеть нечто похожее на членораздельную команду. Когда имеется выбор между смертью от удушья и гибелью на вольном воздухе, любой, разумеется, выберет второе. Всплыл «Чиндлер» по закону подлости под самым бортом у англичанина. «Томми»  и не собирались никуда уходить, и ждали нашего появления на поверхности, прекрасно зная технические возможности германских У-ботов того времени. Я имел лишь полминуты на то, чтобы отдраить верхний люк рубки и ещё девяносто секунд на проветривание отсеков. До фрегата «Ривер» было рукой подать. Я с отчаяния попытался закурить сигарету, но тут же выбросил её — морской солёный воздух был в миллион раз желаннее. На британце заливалась боевая тревога, английские моряки лихо скатывались и легко возносились по трапам, занимая посты по штатному расписанию, но когда фрегат открыл по нам огонь, мы уже стремительно погружались обратно, в спасительные глубины Бискайского залива. Вот тогда нам и довелось вдоволь насладиться адской музыкой рвущихся глубинных бомб.

Субмарина не менее сложное сооружение, чем человеческий организм, а потому, и это подтвердит вам всякий бывалый подводник любой национальности, как и человек, чувствует боль. При каждом разрыве глубинки взрывная волна гидроудара била не только по нашим нервам и перепонкам, но и по рёбрам жёсткости подлодки, заставляя подводный корабль стонать от невыносимой муки. Это было похоже на жестокую пытку, когда палач избивает свою жертву, подвешенную на дыбе, деревянной палкой, нанося садистские удары по рёбрам несчастного. Через час после начала бомбёжки видимо сработали защитные системы наших организмов. Нервы подводников онемели, словно обледенелые ветки деревьев на январском морозе. Люди утратили страх смерти, превратились в автоматы лишённые человеческих эмоций и только «Чиндлер» продолжал страдать, отвечая на каждый удар взрывной волны по своему борту тяжёлым, глухим стоном.  Носовой торпедный и кормовой отсеки дали течь, в лодку пошла забортная вода, но десятки часы тренировок не пропали зря и экипаж сделал своё дело по устранению течи чётко и быстро. К счастью обошлось без прямых попаданий, иначе я бы не строчил сейчас свои мемуары. Между тем, наверху начинался сильнейший зимний шторм, обычный в это время года для Бискайского залива. Этот штормяга и спас наши просоленные задницы. Британцы, растратив на нас большую часть своего запаса глубинок, записали «Чиндлер» в утопленники и убрались восвояси. Мы со своей стороны, как могли, подкрепили их уверенность в нашей безвременной кончине, выбросив из кормового торпедного добрую порцию мазута, несколько спас жилетов и с полцентнера всякого плавучего хлама.

Моё экзотическое приключение на Канарах было легкомысленной, теперь кажущейся забавной передышкой, от пахнущих потом и соляркой боевых будней подводника. Теперь я чётко помнил ту ночь, когда лежал на жёстком высоком ложе с воткнутой в вену медицинской иглой в комнате, похожей на операционную. Рядом послышался какой-то шум и я, преодолевая вялость и апатию, повернул голову в сторону этих звуков. В тёмном дверном проёме стоял человек небольшого роста, в котором я узнал, мельком виденного в таверне ПОлипо, юного оберфенриха цур зее из экипажа Макса. Некрасивое, словно рубленное из дерева лицо парня горело от возбуждения. В руке он держал большой никелированный пистолет, похоже, парабеллум. Спиной к нему, прильнув к окулярам какого-то хитрого аппарата, сидел человек необычайно высокого роста. Это было понятно хотя бы потому, что гигант и сидя был выше на голову, стоящего у него за спиной, вооружённого юнца. Молодой немец, одетый в мешковатую для него гражданскую одежду, ловко сбросил с ног пару парусиновых туфель и босиком, стараясь не производить лишнего шума и держа пистолет наизготовку, направился в сторону увлечённого своим занятием высокого мужчины. Тот, прильнув к окулярам прибора, похожего на очень большой микроскоп, совершенно не реагировал на окружающее и возбуждённо комментировал по-испански что-то видимое только ему.

— «Стой, Гюнт! Опусти оружие!» — раздался низкий, грудной женский голос. Женщина говорила по-немецки с мягим незнакомым акцентом. Голос её был мелодичным и негромким, но в тоже время сильным и властным. Оберфенрих аккуратно положил пистолет на ближайший стеклянный стол, поднял обе руки вверх и как бы дурашливо потряс пустыми кистями в воздухе.

— «Чаора, королева моя! Если бы я знал, что моя обожаемая кузина здесь, в этом царстве лабораторных мышей, так я в жизни не позволил бы себе подобной вольности! Ну, захотелось мне попугать своих братцев-уродцев, а что они из себя большое начальство корчат? Этот, полип, туда же, командир головоногий! Приказывает ещё: «Гюнт, сиди в таверне! Гюнт, не высовывайся!»   Здоровяк у микроскопа, как бы нехотя, наконец-то прервал свои исследования и, испустив тяжёлый вздох, повернулся на своем винтовом стуле к разболтавшемуся молодому человеку. Тот развязно махнул рукой и повернувшись пошёл к месту, где лежал я. Здесь он уселся на покрытый белым чехлом круглый стул, положив локоть на мою лежанку, прямо у изголовья.

— «Гюнт, ты всё-таки непроходимо тупой, самоуверенный шваб» — свободно заговорил великан по-немецки — «Ну, как ты мог всерьёз полагать, что я не засёк тебя, ещё на подступах к входу в нору. Скажи спасибо, что Чаора Олора вмешалась, помешала хорошенько намылить твою щенячью шею. Осьминог всё-таки тебя пристрелит когда-нибудь. Ума не приложу, как он тебе прощает твои однообразно-гадкие выходки с песьим воем и придушиванием. У вас, видимо одинаково извращённое чувство юмора. Скажи спасибо, что для него, как испанца, понятие кровного родства и семьи священны. Как бы тебе не хотелось, но он твой троюродный брат «.

— «На да, разумеется, вы мне ещё напомните многоуважаемый профессор Агалаф, что вы мой дорогой двоюродный дядюшка из Монтевидео, а то я забыл что-то» — капризно, с интонациями вздорного подростка ответил Гюнтер.

— «Да уж, Гюнт, никак я не могу принять того факта, что с тобой беседовать бесполезно, как говорится: «В большом птичьем гнезде всегда окажется хотя бы один кукушонок-подкидыш» — с усталой безнадежностью махнув богатырской дланью, закруглился гигант-профессор.

— «Слава создателю всего сущего Ачаману! Мужчины, наконец, закончили свои многомудрые беседы! » — вновь услышал я женский голос — » Кстати, братья, наш гость пришел в себя и да уязвит нас стыд, похоже, давно поневоле прислушивается к нашим семейным глупостям »

  Женщина наклонилась надо мной и я, наконец, увидел её лицо. Это лицо показалось мне до странности знакомым. Светлые, ниспадающие густые волосы оттеняли огромные, завораживающие, с пушистыми ресницами, похожими на крылья экзотической бабочки, колдовские глаза цвета зелёной персидской бирюзы. Эти глаза были очень близко от моего лица и на миг, мне показалось, что они улыбнулись мне. У Чаоры был прямой, немного крупный нос, сросшиеся на переносице светлые брови, полные губы, странно сочетающиеся с довольно крупным для женщины, что называется волевым подбородком с мужской ямочкой посередине. Сказать, что она была красива, было бы неверно. Нет, это просто, слишком человеческое определение. Чаора приподняла мое изголовье и выпрямилась. Передо мной стояла богиня, словно сошедшая с древнегреческого Олимпа. Ростом чуть меньше своего могучего брата Агалафа, но с поистине царственной осанкой и какой-то очень естественной, изысканной грацией в движениях. Ей больше пошла бы белоснежная античная туника, но богиня была одета в банальный лабораторный халат, к тому же не девственно чистый. И вдруг я вспомнил где видел раньше это неземное создание. У нас в кёнигсбергской гимназии преподавал уроки графики и рисования старик-художник. Не помню его имени, но из-за маленького роста и седой шевелюры ученики прозвали его Белый воробей. Вот этот старик обожал французского художника-иллюстратора Бюссьера. Однажды он принёс на занятия его картину Водная нимфа и мы весь урок копировали эту роботу. Вот откуда знакомо мне это лицо. Наверное большие художники воспринимают образы для своих произведений прямо из космоса.

Чаора протянула мне стеклянный стакан, наполненный какой-то жидкостью.

«Выпейте это, Отто. Голова у вас быстро прояснится» сказала она, певуче растягивая гласные звуки. — «Агалаф!» — позвала женщина. Тот повернул к ней свою львиную голову. Чаора Олора ни слова не говоря показала одними глазами на сидевшего во фривольной позе Гюнтера. Юнец увлечённо постукивал пальцами по стенкам прозрачного аквариума, пугая находившихся там белых лабораторных мышей. Профессор кивнул, встал со стула и молча подошёл к Гюнтеру. Он взял его за запястье, и заметно сжав, так что оберфенрих даже побледнел, заговорил:

— «На сегодня довольно, Гюнт. Повидался с родней и довольно. Осьминогу, когда очнётся, я передам твои извинения. Ступай обратно в таверну. Твоё место рядом с твоим экипажем. Когда понадобишься, мы тебя позовём. Тебе всё ясно?» Гюнтер метнул в родственника полный злобы взгляд и, не проронив слова, даже не оглянувшись на Чаору, быстро вышел из лаборатории.  Я между тем после выпитого снадобья почувствовал себя здоровым, с ясной головой и полным сил человеком. Профессор Агалаф взглянул на меня и удовлетворённо кивнул.   «Ну что же, Отто я вижу, что мой эликсир подействовал и вы готовы к употреблению. Чаора, этот ценный немец твой» — со странной кривой усмешкой обратился он к своей богоподобной сестре».

 

Я закрыл толстую тетрадку и невольно, в который раз поймал себя на том, что всё происходящее в моей собственной, реальной жизни отошло как бы на второй план. Давешний, пренеприятный визит жизнерадостного гэбэшника сулил мне не маленькие проблемы. Однако немало меня удивил капитан Владлен. Вот уж чьего вмешательства в это дело я никак не ожидал. Он позвал меня для разговора в одну из пустующих кают экипажа. Мы уселись возле привинченного к палубе стола, и мастер поинтересовался, буравя меня тяжёлым взглядом из-под косматых бровей:

— «Что он хотел то от тебя, клоун этот, Олег Попов из конторы? » — Я без особого энтузиазма ответил:  — «Бумаги хочет какие-то секретные через меня из банка получить» — Владлен кивнул:  — «Ну, понятно, что за бумаги. С портретами американских президентов в пудреных париках. Знаем мы эту породу гэбэшную. Удавы ненасытные. Ладно, не куксись паря. Бронислав меня предупреждал. Предвидел он такой поворот. Короче, решим вопрос» На том и расстались. А сегодня же вечером мастер вернулся из города немного навеселе, в хорошем настроении. Снова позвал меня в пустующую каюту и посмеиваясь поделился новостью:  » Так что, не парься, малой. Приятель мой тебе известный под медвежьей фамилией, этому твоему обидчику медвежью болезнь и устроил. У него тесные связи с серьёзными ребятами из местных органов компетентных. Так у них на этого весельчака такая компра, что «мама не горюй » Его кувыркания с местными не печальными девицами это самое малое, что у них на него есть. Короче, больше он тебя не побеспокоит. Обойдётся тем, что Броня ему подал»  Я в ответ, честно говоря, даже не удивился, хотя на душе заметно полегчало. В дверь каюты дробно постучали и появившийся вахтенный матрос с красной повязкой на рукаве взволнованно объявил:  «Товарищ капитан, там того, Эпельбаума, кажись, насмерть убили!»

1.»Томми» — прозвище английских военнослужащих во время первой и второй мировых войн.

2.Олег Попов — Олег Константинович Попо́в. Популярный советский артист цирка, клоун. С 1991 года живёт и работает в Германии под псевдонимом «Счастливый Ганс»

3. Контора — сленговое обозначение КГБ СССР.

Ваш e-mail: *
Ваше имя: *

Поделиться в соц. сетях

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *