ПмП 2 Глава 44 «Тромсё — forever»

рассказать друзьям и получить подарок

«Тромсё — forever»

 

Тромсё 15 []

«Тромсё — forever»


Всё-таки, любое судно, находящееся в рейсе, да и не в рейсе тоже, большая деревня. Сплетни о нас с Галей разлетелись по экипажу со скоростью звука. Вот тебе и моряки, настоящие мужчины на настоящей работе. Чесали языками не хуже каких-нибудь бабулек у подъезда. Хорошо, что переход скоро заканчивался, поскольку уже за пару дней после начала моего романа с зеленоглазой морской учительницей, меня дико достали сальные подмигивания, плоские шутки и прочие проявления банальной зависти. Пожалуй, в древней, морской примете – женщина на корабле к несчастью, была своя сермяжная правда. Особенно, если женщина молода и красива. И опять пошлость, хотя и правдивая. Галина, естественно, чувствовала эту ситуацию ещё острее. У девушки был сильный характер и когда она столкнулась с неприкрытым хамством со стороны одного матроса, между прочим, её ученика, то она без всяких слёз и дамских истерик быстро поставила зарвавшегося дурака на место. Да так, что он потом с видом побитого щенка, до самого прихода в Мурманск, буквально вилял хвостом перед ней, вымаливая прощение. В такой обстановке мы с Галей, естественно, не могли продолжать романтических отношений, да и я чувствовал себя неважно, поскольку не мог кидаться на всякого, кто позволял себе лишнее. Думаю, если бы я был более безрассуден и начистил пару физиономий, рискуя карьерой, мне было бы легче, хотя бы в смысле самоуважения.
Капитан наш в рейсе приболел и даже из каюты выходил мало. Разве что поднимался на полчаса на мостик во время моих ходовых вахт. Наш переход в открытом море проходил спокойно и особых судоводительских усилий не требовал. Пару раз были проблемы с новыми дизелями в машинном отделении, и мы ненадолго ложились в дрейф. Однажды, в средне штормовую погоду, когда мы проходили норвежский мыс Норд-кап, самую северную точку Европы, старпом по общесудовой связи выдал следующее объявление:
— Вниманию экипажа! На траверзе правого борта Норд-кап, а если кто хочет увидеть настоящих моряков, а не фуфло в зеркале, тот может посмотреть на них с левого борта.
По левому борту, совсем недалеко от нас шла своим курсом небольшая парусно-моторная яхта со спущенными, принайтованными к фок и бизань-мачтам парусами. Её лёгкую, высоко подбрасывало на штормовой волне и поневоле становилось страшновато за тех, кто сейчас находился на её борту. Я, тем не менее, не столько восхитился удалью неизвестных мне яхтсменов, сколько почувствовал досаду и злость на нашего старпома.
— Ну, зачем, спрашивается, на ровном месте оскорблять и унижать себя и собственный экипаж. Ну, чувствуешь ты себя по каким-то личным причинам фуфлом, так, пойди, и убейся о переборку. Коллеги то тут причём? Куда деваться от недоумков?
В Мурманске Галина, покидая борт Онеги, оставила мне свой домашний телефон. Спускаясь по трапу, она обернулась, пожала плечами и как-то неловко, будто за что-то, извиняясь, улыбнулась.
Мол, прости, что-то у нас не задалось…
Я, как самый младший из штурманов и к тому же холостой, остался бдеть вахту в порту. Все мои коллеги отправились кто к семье, а кто по своим делам в город. Утром, когда я задремал на мостике, меня толкнул в бок вахтенный матрос.
— Там на наш борт какой-то начальник поднялся – сообщил он — У трапа стоит, вахтенного штурмана требует.
У трапа и в самом деле стоял представительный, чернявый мужчина. На вид ему было около сорока лет. Он был одет в чёрный китель с золотыми капитанскими шевронами на рукавах. На голове его красовалась лихо посаженная, примятая морская фуражка с форсистым, вышитым крабом. Моряк протянул мне руку и поздоровался крепким мужским рукопожатием.
— Шептицкий Виктор Палыч – представился он – Новый капитан Онеги.
Мне неожиданно стало весело. Похоже, семья Шептицких не оставляет меня своим вниманием. Ну что же, это добрый знак попасть под крыло бывалого и удачливого капитана.
— Можешь, если тебе так удобнее, называть меня по имени отчеству – предложил Шептицкий – Товарищ капитан, это как-то уж слишком по-армейски звучит. Давай-ка, брат трёшник отпирай капитанскую каюту. Прежний мастер в больничку с печенью загремел, так ты его вещи собери. Надо потом жене его передать.
Мы поднялись в капитанскую каюту. Виктор Палыч открыл сейф и занялся бумагами, а я сбором вещей прежнего кэпа.
— Разрешите вопрос, Виктор Палыч – раздухорился я – Я правильно понимаю, что если вы на Онегу командиром назначены, то траулер скоро на дальний промысел, за кордон пойдёт?
Шептицкий усмехнулся и кольнул меня взором знакомых тёмно-зелёных глаз.
— А ведь я о тебе, молодец, наслышан. Ты у нас парень бывалый, своего не упустишь.
Мне от этих его слов стало очень, почти до изжоги в желудке, не по себе. Неужели девушка Галя настолько откровенна с отцом? Вот и доверяй после этого женщинам!
Признаюсь, растерялся я совершенно.
— Мне Дураченко Владлен Георгиевич про ваши с боцманом кунштюки много чего порассказал – пояснил Шептицкий.
У меня отлегло от сердца. Прости меня, Галочка.
До утра мы с капитаном просидели в его каюте. Шептицкий сам был мастер потравить баланду и я, позднее, не раз был тому свидетелем. Но в ту ночь был в ударе ваш покорный слуга. Виктор Палыч с увлечением слушал мои правдивые байки о славном и отважном боцмане Брониславе Устиныче и его верном оруженосце юнге Паганеле. Трудно было бы найти столь благодарного и понимающего слушателя. Как приятно рассказчику, когда заразительно и искренне и главное к месту смеются над его удачными или не очень шутками или сочувственно молчат в нужных местах или вовремя проявляют любопытство.
Через месяц новенький траулер Онега отправился в свой первый промысловый рейс. Гале Шептицкой я так и не позвонил. Не то чтобы не хотел её увидеть, напротив хотел и очень. Просто я чувствовал, что ничего у нас не получиться. Галя не страдала дамскими предрассудками и если бы захотела сама меня увидеть, то не задумываясь проявила бы инициативу. Честно говоря, я ждал этого весь месяц стоянки в Мурманске, но не дождался. Наверное, потому, что не судьба и ещё потому, что мы с ней во многом очень похожи.
По пути Онега зашла в Норвегию, в ставший почти родным порт Тромсё. Тромсё – forever. Тромсё – навсегда.
Здесь в течение нескольких дней правый борт траулера переоборудовался под дрифтерную линию. Это был модный, экологически чистый вид рыболовства. С борта вымётывался длинный, оснащённый поплавками линь. Он вооружался более тонкими линями, усеянными крючками с наживкой из размороженной рыбы. Эта наживка насаживалась на крючки с помощью специальной, наживочной машины. По истечении некоторого времени линь с добычей или без неё выбирался на борт.
Разумеется, я помнил, что в этом городе “ещё есть адреса, по которым найду голоса” и я не преминул позвонить. Я надеялся услышать дорогой мне голос старика Кяхере, но ответил какой-то молодой человек и с вежливой печалью сообщил по-английски, что Юрий Карлович уже год, как не с нами. Пришлось сделать паузу, потому что моё горло на мгновение свела судорога. Я уточнил, на каком кладбище и где именно находится его могила и, купив по дороге цветы, отправился туда. Мне не пришлось плутать по кладбищу. Хотя Юрий Карлович был похоронен в самом дальнем его конце. Ноги, как будто сами привели меня в нужное место. Я подошёл к скромному серому обелиску с выгравированным крестом в виде высшего норвежского воинского ордена и положил к его подножию цветы. Затем достал из внутреннего кармана плаща плоскую фляжку водки и, сделав из неё добрый глоток, по русскому обычаю плеснул немного на траву у серого камня. Я сделал ещё глоток из стеклянной фляги и присел на врытую в землю низкую скамейку. Мне вспомнилось, как после отъезда Ленни, Юрий Карлович утешал лирикой Гумилёва моё бедное, разбитое, мальчишеское сердце:

“Я придумал это, глядя на твои
Косы — кольца огневеющей змеи,

На твои зеленоватые глаза,
Как персидская больная бирюза.
Как персидская больная бирюза.

Может быть, тот лес — душа твоя,
Может быть, тот лес — любовь моя,

Или, может быть, когда умрем,
Мы в тот лес направимся вдвоем.
Мы в тот лес с тобой направимся вдвоем…”
— Влади?! – Я вздрогнул от неожиданного женского голоса за спиной. Весь внутренне сжавшись, больше всего на свете боясь ошибиться, я обернулся. Это была она – моя единственная и неповторимая норвежская принцесса. Ленни очень бледная и повзрослевшая смотрела на меня своими чудными, чуть раскосыми и всё ещё очень любимыми глазами.
— Как ты узнала? – спросил я чуть слышно, внезапно севшим голосом.
— Дед Урхо сказал мне, что ты пришёл к нему – ответила она вполне серьёзно, без намёка на улыбку.
— Я не могу тебя забыть – сказал я
— Я тебя тоже – ответила Ленни и уткнулась мокрой щекой в мою пахнущую водкой, солёную двухдневную щетину.
Этот город не покидает меня. Тромсё — forever. Тромсё — навсегда.

Ваш e-mail: *
Ваше имя: *

Поделиться в соц. сетях

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *