ПМП часть 2 Глава 32 “Доблесть Дракона”

рассказать друзьям и получить подарок

 

Глава 32   “Доблесть Дракона”

 

 

Глава 32 “Доблесть Дракона”

Я чувствовал какую-то стариковскую усталость, когда выходил на вольный воздух из неуютной громады Конторы. На проходной я показал пропуск и получил вместо него ещё один, который должен был предъявить уже на воротах, при выезде. У подъезда стоял белый микроавтобус УАЗ с цифрами 03 на борту, красной полосой и красным же крестом в белом круге. Это была городская скорая помощь. Машина своими круглыми фарами и низким, словно удивлённый рот радиатором, напоминала школьного очкарика, зубрилу и отличника, неожиданно схлопотавшего двойку по любимому предмету. Когда санитар уже закрывал задние двери, я краем глаза увидел знакомую грузную фигуру, лежащую на брезентовых носилках. Это был мой капитан Владлен Георгиевич. Я растерялся и не сразу сообразил спросить у санитара, что с ним случилось.  Меня самого усадили в уже   знакомый  ГАЗ-69, “козлик” с брезентовым верхом. Намечалась обратная дорога на борт родного “Жуковска”. Сопровождающий, с седыми висками, немолодой старлей пограничной службы, покосился на мою расстроенную физиономию и видимо сжалившись, пояснил: “В областную больницу повезли твоего капитана. Сердечный приступ у него”.

Наш траулер уже стоял у причала рыбного порта. Старлей узнал об этом, когда связался по УКВ связи, которой был оснащён его газик.

— “От проходной ты сам доберёшься, не барин. Пограничный и таможенный контроль ваш “рыбачок” прошёл, так что можешь сегодня и навестить своего кэпа-сердечника” – напутствовал он меня.  Я так и поступил, захватив с собой несколько человек из экипажа, в основном не мурманчан из тех, кто не торопился к своим истосковавшимся семьям. В областной больнице нас к Владлену не допустили. Заявили, что он в реанимации. Диагноз – обширный инфаркт. Мол, прибыли уже жена с дочкой и ждут разрешения от врача навестить больного. Нам же, поскольку мы вообще не родственники, придётся ждать перевода больного из реанимации. Эпельбаум уже успевший где-то принять на грудь грамм сто пятьдесят “родимой” принялся выступать в том духе, что, мол, экипаж для моряка та же семья и, дескать, имеем право…, но старшина Семён взглядом остудил его пыл. Взяв на прощание номер телефона справочной, мы вышли на улицу. На завтра, слава богу, стало известно, что капитану лучше и мне, наконец, удалось увидеться с ним.

Бледный, с седой щетиной Владлен лежал на железной койке со слегка приподнятым изголовьем. Увидев меня, он поздоровался, чуть качнув головой. Я положил руку на его крупную, болезненно бледную кисть,   лежащую поверх одеяла, и слегка сжал её. Отчего то стесняясь происходящего, я не без смущения спросил:

— Как вы, Владлен Георгиевич?

— Сам не видишь? Цвету и пахну! —  попытался пошутить капитан

— Врачи то, что говорят? – продолжал я в том же банально-больничном стиле.

— Говорят, отхаживал ты своё, Владя. Хрен тебе, а не моря-океаны. Дальше Кольского залива носа не сунешь.

— Может, ещё поправитесь и снова в рейс, как бывало – не унимался я со своим глупым сочувствием.

— Оставь – покосился на меня Владлен – Скажи лучше, чем твоя беседа с конторскими кончилась. Добром иль худом?

— Трудно сказать – искренне пожал я плечами – По-моему, к концу разговора у моего собеседника ко мне интерес пропал.

— Это ты молодец, это скорее к добру. Значит, вёл себя правильно – похвалил меня капитан – Вот я сплоховал, поддался, как говорят, на провокации. Позволил себе лишние эмоции и вот результат. А как ещё реагировать, когда тебя пособником предателя Родины оскорбляют?

Сердце у меня сжалось, и дрогнувшим голосом я спросил:

Это что же, Устиныч, боцман наш предатель? Он же ветеран войны! Он же и ранен и награждён был не раз и потом, не втихаря он сбежал. Его ведь официально отпустили, как бы в бессрочную командировку. Паспорт заграничный вручили опять же.

Владлен неопределённо пожал плечами:

Поди пойми этих конторских. Там ведь у них как? У каждого Абрама своя программа.

Больницу я покидал с тяжёлым сердцем, томило неприятное предчувствие грядущих нежеланных перемен и как говорится, предчувствия его не обманули. В Мореходке, в приёмной начальника учебной части, куда я, как положено после плавательной практики прибыл с характеристикой и прочими документами, меня продержали почти до конца рабочего дня. Пожилой, седовласый преподаватель теории устройства судна и по совместительству начальник учебки Иван Васильевич или как за глаза прозвали его курсанты после выхода знаменитой комедии Гайдая, Ваня Управдом , глядя в полированную столешницу, спросил:

Что это вы там, в рейсе натворили, курсант? Вас на практику направили без права загранзаходов, а вы мало того, что за кордон незаконно пробрались, так ещё и чуть ли не банк там ограбили?

Я усилием воли попытался вернуть на место свою отвисшую нижнюю челюсть и уже напрягся что-либо возразить, но не успел. Переместив свой гневный взор со столешницы на входную дверь у меня за спиной, Ваня Управдом не по-царски, срываясь на визг закричал:

Вон из мореходки пойдёшь! На три года на флот служить, Родину защищать! Сраные гальюны драить в ремонте, без права выхода в море!

Трудно сказать, почему у Вани драянье сраных гальюнов ассоциировалось с защитой Родины, но в тот момент его страстный экспромт забавным мне не показался. Из мореходки я вышел не менее оглушённым, чем после памятной контузии в неравном морском бою у Медвежьего и поплёлся, куда глаза глядят. Сам не помню, как оказался в рыбном порту, на борту родного “Жуковска”. Дальнейшее помню смутно. Помню родное рыжее лицо Геши Эпельбаума и обжигающий глотку огнём отвратительный резиновый привкус шила, технического спирта. Ещё помню следующее серое утро и пронзительное ощущение близкой безвременной кончины.

 

Та наша странная эпопея на перегоне в Лотарингии и спасённые нами из концлагерного эшелона дети долго не выходили у меня из головы. Особенно меня занимало неожиданное при тех обстоятельствах поведение Гюнтера Пруса, прозванного Гюнтом Драконом не столько за воинскую доблесть, что надо признать тоже имело место, а за бесчестное, мерзкое поведение с экипажами потопленных им кораблей и судов. Этих несчастных он лично или при участии своих подчинённых, садистов-дружков из экипажа, командиром которого он сам же и был, Гюнтер Прус хладнокровно и видимо с удовольствием расстреливал. Об этом он сам не раз хвастался в своей тёплой компании единомышленников. За это я ему и разбил однажды физиономию, нажив себе мстительного, заклятого врага. Наша флотилия в Сен-Мало тогда разделилась на два лагеря. Большая часть была безоговорочно на моей стороне, но немало моряков, в основном из молодого пополнения встали на защиту своего кумира, командира легендарного У-бота Дракон Апокалипсиса.

Несколько позднее, после нашего возвращения в Германию и перевода в Норвегию мне довелось на краткий срок, свидится с Тимом Шульцом, моим незабвенным старпомом. Тим поведал мне, как совсем недавно встретил Пруса в Осло и тот, вдруг проявив несвойственную ему прежде сентиментальность, разговорился, разогревшись, после изрядной порции акевита, норвежской водки. Он, почему то вспомнил именно ту историю на станции в Лотарингии, недалеко от города Мец.

— Знаете Шульц, после той истории со спасением иудейских младенцев меня не покидает ощущение, что я на сутки влез в шкуру праведника. Вообще то эти ребята вызывают у меня не больше уважения, чем портовые шлюхи славного Гамбурга. Что меня более всего бесит в людях, так это фарисейство. Праведник это тип, который вечно носится с такими лживыми понятиями, как человеколюбие или ещё мудрёнее, сострадание-сочувствие. Они так жаждут возлюбить ближнего, что готовы, в самом деле отдать за это сомнительное удовольствие собственную жизнь, предварительно хорошенько помучившись от рук этих самых ближних. Эти святоши похоже искренне принимают своё скрытое похотливое влечение к особям обоего пола за человеколюбие.

Представьте, каково это, человеку моего сорта, смотрящего на мир ясными, незамутнёнными гуманистическими извращениями глазами, оказаться по иронии судьбы в роли спасителя средней руки. Знаете, на чём я себя поймал? Мне захотелось продлить этот извращённый эксперимент! Страстно захотелось любить и быть любимым! Помогать, защищать, спасать, проявлять благородство! Отымей сатана в аду всех святых угодников! Я, однако, вовремя спохватился, меня не проведёшь! Как я мог принять эту пошлую вселенскую похоть за что-то другое. Я понял, в чём фокус, милый Шульц. Я просто чертовски проголодался. У меня очень давно не было бабы! – Закончив это словоизвержение, Прус громогласно расхохотался.

Знаете, почему я тогда на станции влез в ваши разборки с лагерными вояками. Я ненавижу этих ублюдков, даже больше, чем дворянчиков-чистоплюев вроде фон Шторма? Граф, по крайней мере, последователен и уверен в себе. Что же касается этого клоуна с адмиральским именем Тирпиц, он хуже всяких ненавидимых им же либералов. Знаете, почему он не может делать своё дело спокойно и без эмоций, не впадая в истерические припадки, словно забеременевшая гимназистка? Тирпиц в глубине души сомневается в своей правоте. Какая-то часть его постоянно против того, что он совершает. Его внутренняя борьба превращает его из солдата в безумного шизофреника с раздвоенным сознанием. Знаете, Шульц, я всё больше встречаю людей подобных этому разжалованному ротмистру, а это поверьте плохой признак. С такими вояками мы войну точно проиграем. Это означает, что великий эксперимент начатый фюрером провалился. Нам так и не удалось создать из немцев нацию сверхлюдей. Не рассуждающих, на все сто уверенных в правоте своего дела, не сомневающихся в своём праве на мировое господство. Надо было дать Германии дополнительно хотя бы полтора десятка лет на воспитание ещё одного поколения. Поколение расы господ, не ведающее сомнений, избавленное от проклятой немецкой сентиментальности и привитой евреями склонностью к   философствованию. Фюрер поторопился, ввязавшись в войну на два фронта. Эта его роковая слабость, страсть к тщеславию, потребность во всенародном обожании. Только сейчас, Тим, я с ужасом понял, что наш фюрер, наш обожаемый вождь, Рыцарь Рейха в сверкающих доспехах доблести, всего лишь неисправимый романтик. О, как страстно он мечтал о реванше. Войти в ненавистный и любимый Париж победителем. Что же, он вошёл и что теперь?! Человек, да всего лишь человек, а вовсе не демиург посланный нам высшими силами. Только не подумайте, капитан-лейтенант, что Прус сдулся, распустил сопли. Нет, Шульц. Как бы ни было, но я останусь цельной натурой, хищной океанской акулой, Гюнтом Драконом. Я верю только в себя, и пусть век мой будет краток, но я погибну с лёгким сердцем, не изменив своей простой вере в силу. Немощным особям не  место на этой планете. Пусть выживут сильные, и лишь они наследуют эту Землю.

Что же касается чести и благородства, этих архаичных понятий, столь любимых вашим другом фон Штормом, то есть только один вид благородства, который я приемлю. Это верность. Верность своей идее. Верность товарищам по оружию. Когда погибает в бою твой соратник по борьбе, лишь тогда имеет смысл пожертвовать собой, ради того, чтобы жил он. Жил и сражался, твёрдо зная, что всегда может положиться на своих братьев по крови.  Да здравствует доблесть! Прозит!

 

 

 

Ваш e-mail: *
Ваше имя: *

Поделиться в соц. сетях

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *