ПмП часть II глава 29 “Кригсмарине против Тирпица”

рассказать друзьям и получить подарок

Глава  29 “Кригсмарине против Тирпица”

Кригсмарине []

Иван Алексеевич нажал кнопку на селекторе: “Семён, будь добр сообрази  чайку и что-нибудь пожевать. Ну, там бутерброды, печенье“.

— “ Бутерброды с сыром или ветчиной, Иван Алексеевич?“ начал уточнять заказ начальства Семён.

Мой заботливый новый знакомый повернул ко мне голову и осведомился:

“Тебе бутерброды с сыром или с ветчиной?“

— “C ветчиной“ – ответил я, не задумываясь, и машинально сглотнул слюну. Хозяин кабинета по-доброму улыбнулся мне и, забавно цитируя мультяшного Винни Пуха, пояснил секретарю:

“Нам того и другого и можно без хлеба!“

Через короткое мгновение дверь кабинета отворилась, и вошёл секретарь. Старший прапорщик, импозантно посверкивая седыми висками, прошествовал по кабинету. Перед собой на пальцах правой руки он держал поднос с дымящимся тёмно-янтарным чаем в золотистых подстаканниках и блюдом с аппетитными бутербродами.  С непринуждённым изяществом он поставил поднос на стол и, пожелав нам приятного аппетита, с достоинством удалился.

Пожалуй, в этой конторе запросто можно организовать школу дворецких в английском стиле и с успехом экспортировать их в хорошие дома по всему миру.

 

Чаепитие нисколько не помешало продолжению нашей дружеской беседы. Иван Алексеевич расспросил меня о родителях, учёбе в мореходке и по-отечески посоветовал отдать большую часть первой зарплаты маме. Я искренне заверил его, что так и собираюсь сделать. В голове отчего-то промелькнуло, что сказала бы мама, если бы узнала о кругленьком счёте на  имя своего сына в норвежском банке.

Затем я сам не заметил, как под воздействием разного рода наводящих вопросов, намёков и полунамёков в мельчайших подробностях излагаю свои норвежские похождения. Иван Алексеевич незаметно помогал припоминать мне такие незначительные, на мой взгляд, подробности, что я сам удивлялся, что держал в памяти такие мелочи. Несколько часов пролетели незаметно и только ещё дважды приносили чай, поскольку от этого разговорного марафона у меня пересыхало в горле, и начинал болеть язык. Лишь о трёх дорогих моему сердцу тайнах, я постарался умолчать: о Ленни Бьернсон и моих с ней отношениях, о её дедушке Юрии Карловиче и моих визитах в его дом.

Ну и наконец, самая скользкая, как лёд тема: “Сказание о двух миллионах  швейцарских франков”.

 

Наконец наша дружеская беседа с любознательным Иваном Алексеевичем вроде бы начала закругляться. Мой собеседник по-свойски потянулся всем телом, положив сплетённые пальцы рук на затылок и подавляя смачный зевок, произнёс:

“Ну что, юнга, всё мы с тобой вспомнили? Ничего не упустили?”

И не дожидаясь моего ответа продолжил:

“Давай ка закрепим пройденное. Вот смотри. Есть у нас кое-какие фотоиллюстрации к твоим приключениям”. Иван Алексеевич достал из папки и аккуратно, словно пасьянс, разложил передо мной стопку чёрно-белых фотографий.

“Это” — он потыкал  пальцем в одну из фото “ — господин майор Бьернсон — “Правильно?” Я кивнул, соглашаясь. Но меня мягко поправили:

“Нет, ты произнеси вслух, чётко, чтобы я слышал. Да или нет. Дело то у нас серьёзное”

-”Да, Это майор Бьернсон, командир норвежского сторожевика Сенье” – послушно исправился я.

-“Это у нас дядя Лёня, бывший хранитель советских овощей, а ныне начинающий заполярный ресторатор” – продолжил мой собеседник, разбавляя шуткой нудную процедуру.

-“ Да, это он” – подтвердил я.

-”Теперь. Вот этот высокий джентльмен. Имени ты его не запомнил, так? Это он обслуживал боцмана Друзя, в том банке, где покойный Верманд Вард оставил ему наследство? Ты ведь сказал, что сопровождал Бронислава Устиныча в том походе за миллионами. Так это  директор того самого тромсейского банка, так?

Я тебя удивлю.  Этот господин давний и добрый друг нашей страны.  Чётко и плодотворно сотрудничает с нашими советским рыбпромом. Его банку принадлежит большая часть клипфиксных фабрик по всей Норвегии. Он, кстати, завтра прилетает в Мурманск на деловые переговоры. Ведь это тот самый управляющий  того самого банка, так, Влади?”

-“Да, это тот самый банкир” – согласился я. От упоминания моего имени, так как его произносила только Ленни, в горле у меня вдруг  пересохло и мерзко зачесалось. Я закашлялся. Иван Алексеевич поднялся из-за стола, налил из бутылки пол стакана пузырящегося Боржоми и протянул минералку мне. Я залпом выпил, но легче не стало. Тревога не ушла, а лишь скатилась вместе с газировкой куда-то в район желудка.

-“Хорошо, если ты уверен, что мы ничего не упустили в нашей истории.  Я пока выйду на пол часика, а ты подумай, может, что-то ещё вспомнишь. Добро? Да, чуть не забыл. Чисто мужское любопытство. Вот тут ты на нескольких фото в разные дни с одной и той же симпатичной молодой особой. Если ни секрет, кто она?” Чекист достал из папки и протянул мне несколько новых фото.   С одной на меня смотрела моя норвежская любовь Ленни Бьернсон. Ещё на двух мы были с ней вместе. Наши  взгляды, обращённые друг на друга, и сплетённые ладони говорили о многом без слов.  На двух оставшихся фото я был запечатлён входящим и выходящим из дома Бьернсонов.

 

“Мне пришлось вспомнить о том давнем разговоре со своим старпомом  Шульцом весной сорок четвёртого года. Тогда после потопления английского парусника-ловушки Тим отчитал меня, как мальчишку. Высказался он тогда ясно и категорично, де, мой интеллигентский либерализм и мальчишеская игра в рыцарство уже дважды чуть было не погубили лодку и экипаж. Особо запомнилась мне его решительная тирада: “Ты хочешь быть и либералом и патриотом одновременно? Не получиться. Нельзя быть единовременно героем и предателем. Будь проще, Отто!  Будь честнее! Будь патриотом без оговорок!”

В марте сорок четвёртого я был откомандирован начальством в незабвенный Сен-Мало. Городок до недавнего времени был базой наших подлодок на Ла-Манше.  База в Бретани закончила свою эвакуацию, и нам предстояло завершить её, перевезя архивы со штабными документами в Германию.  Здесь я вновь я встретил старых  друзей. Самого командира  флотилии капитан цур зее Клауса фон Рэя, ветерана-подводника  первой мировой и близкого друга моего крёстного отца, легендарного Отто Виддигена. Он лично встретил меня на аэродроме,  у первой ступеньки трапа связного  Хейнкеля.

На базе меня ждал ещё один приятный сюрприз. Из штабного домика ко мне вышел, смущённо улыбаясь, изрядно поседевший и явно не помолодевший Тим Шульц собственной персоной. Давно уже не рыжий старый тирольский лис и мой бывший старпом заключил меня в свои объятья. Мы крепко обнялись, и старина Тим даже прослезился, отдавая дань нашей немецкой сентиментальности. Ждал меня и весьма неприятный сюрприз. В штабе погрузкой документов руководил не кто иной, как мой заклятый друг  Гюнтер Прус он же Гюнт Дракон собственной персоной. Увидев мою вытянувшуюся физиономию, он поднял руку и глумливо прокоментировал моё появление:

“Вот и наш дорогой граф собственной персоной. С благополучным прибытием вас, “Ваша  Светлость“.

Признаться, я с трудом преодолел желание врезать по его ухмыляющейся мерзкой  роже.

Через сутки мы закончили вывоз документов и их погрузку в специальный вагон грузового поезда. В спецвагоне вместе с секретным грузом  должна была следовать охрана. Она состояла из двух солдат береговой охраны и четырёх офицеров. Этими офицерами, состоящими под моим началом, были:  мой бывший командир фон Рэй, старина Шульц и… чтоб ему провалиться ко всем чертям в преисподнюю, Гюнт Прус. Нам было приказано переодеться в штатское. Штабные умники в Берлине решили, что так мы будем привлекать наименьшее внимание. Проклятые идиоты! Как этим кретинам  было не ясно, что во время войны мужчины одетые в гражданские костюмы, в грузовом составе военного назначения будут выглядеть странно. К счастью мы не попались на глаза никому из местных, связанных с сопротивлением или же им было просто не до нас.   На противоположном берегу Ла-Манша  полным ходом шла подготовка к высадке англо-американцев на французском берегу. Нормандия и Бретань кишели лазутчиками, но их  интересовали наши укрепления и перемещение боевых частей, а не бывшая в употреблении квазисекретная макулатура.

Мы проснулись ночью на перегоне в Лотарингии от странного шума. Наш состав с вечера стоял на запасных путях, пропуская идущие во Францию воинские эшелоны. В темноте послышались крики, а затем прозвучали два пистолетных выстрела. Я и Тим Шульц вопреки инструкции решили выйти из вагона и выяснить что стряслось. Тим шёл впереди по неосвящённому проходу между составами, нашим и неизвестным, состоящим в основном из вагонов для перевозки скота. Во всяком случае, вонь, исходящая от дощатых стен поезда красноречиво это подтверждала. Тим, освещавший дорогу карманным фонариком, внезапно споткнулся обо что-то на земле и едва не упал. Жёлтый луч высветил лежащее на земле тело ребёнка в грязно-сером с бурыми пятнами крови, коротком пальто. Девочка лет шести была без сознания, её плечо было прострелено навылет и сильно кровоточило.  Спутанные космы длинных волос полностью закрывали её лицо. Мы оба опешили от неожиданности.

-“Что здесь происходит?” – пробормотал Шульц потрясённо и наклонился, чтобы помочь ребёнку.

-“Стоять! Кто такие?!” – проорал из темноты хриплый и грубый голос.

В отражённом свете более сильного, чем наш фонаря явилась высокая, мощная фигура военного. Фигура была облачена в пятнистый камуфляжный бушлат с портупеей, на голове красовалась егерьская фуражка с длинным козырьком. Я успел рассмотреть петлицы на бушлате. Это был гауптшарфюрер или по-простому  обер-фельдфебель. В правой руке эсэсовец сжимал матово поблескивающий стволом, армейский люгер. Левой рукой он направлял  луч фонаря поочерёдно нам в лица.

-“Немцы! Шпаки!” – похоже, эсэсман опознал нас, как соотечественников, правда, гражданских.  “Снабженцы! ” – продолжал он с  брезгливой уверенностью  — “Что за сыром и божоле к лягушатникам пожаловали? Валите отсюда, чтобы через секунду вас здесь не было!”

В этот момент девочка на земле глухо застонала. Фельдфебель поднял пистолет и выстрелил. Из ствола вырвался бело-огненный язычок. Кровь и кусочки мозга ребёнка забрызгали наши ботинки. Мы с Тимом потрясённо молчали.

-“Эй, Лемке! Бегом сюда!“ – проорал в темноту пятнистый громила. На его зов из полумрака явился коренастый солдат с автоматом СГ-44 на шее и с переносным фонарём в руке.

-“Забери эту падаль и брось в вагон к остальным. Нам ещё отчитываться! Поторопи остальных. Вторую девку ещё и не нашли?“

Он повернулся  к нам, пряча пистолет в кобуру:

”Вы ещё здесь?! Я же сказал вон! Шпаки чёртовы!“

-“Что же ты творишь, мразь!“ – проревел вышедший из ступора Шульц и разъярённым медведем бросился на эсэсовца. Тот выхватил ещё не успевший охладиться в кобуре люгер и рукояткой наотмашь ударил Тима в лицо. Я развернулся и попытался ударом кулака сбить с ног озверевшего  фельдфебеля. Но здоровяк ловко ушёл от удара, поднырнув под мою правую руку.  Одновременно он сделал мне такую подсечку, от которой я кубарем полетел на землю.

Мне не повезло капитально приложиться головой о рельс, и на какой-то момент я потерял сознание. Когда я поднял голову, на меня  навалился солдат по фамилии  Лемке.  Я попытался сопротивляться и получил со спины по рёбрам чудовищно болезненный удар, видимо солдат орудовал прикладом своего автомата.  Краем глаза я увидел стоящего на коленях, пошатывающегося  Шульца с лицом залитым кровью. Эсэсовец с перекошенной от бешенства физиономией и дёргающимся в нервном тике глазом, как в замедленной киносъёмке поднимал к его затылку дуло пистолета.

— “Прее-кратить!“ – из темноты, со стороны нашего вагона донёсся зычный голос фон Рея. Обер-фельдфебель с дёргающимся глазом, казалось, не слышал окрика или не желал слышать. Он нажал на курок люгера, раздался сухой щелчок. Осечка! Эсэсовец выматерился и передёрнул затвор пистолета, с явным намерением завершит начатое. В эту секунду  раздался новый  выстрел, кардинально  нарушивший планы пятнистого.  Гауптшарфюрер вскрикнул, схватившись левой рукой за запястье правой. Оружие из неё исчезло.

Из  темноты в круг света от поставленного на щебёнку переносного фонаря шагнул Гюнтер Прус. В руке, затянутой в чёрную кожу лайковой перчатки, он держал изящный дамский браунинг.

— “Ты меня подстрелил, шпак! Меня, фронтовика! Торгаш! Поганая тыловая крыса!“ взревел громила-эсэсман, покачивая и нянча, словно младенца свою пострадавшую руку.

— “Це-це-це!“ – пощёлкал языком Прус и издевательски засюсюкал, будто разговаривал с неразумным младенцем — “Не надо рыданий, фронтовичок! Ты что видишь на себе новую лишнюю  дырочку? Нет дырочки! Пистолетик крепче держать надо было!“

Всё это время давивший на мою спину коленом солдат, видимо  опомнился и, соскочив с меня, ринулся помогать командиру. Раздалась короткая очередь его новенького СГ-44, но за мгновение до этого я успел схватить Лемке за короткий сапог, воняющий креозотом. Рядовой  завалился на бок и три автоматных пули, предназначавшиеся Гюнту Дракону,  ушли в сторону.

Послышалось тяжёлое дыхание и резкий хруст гравия под тремя парами ног. Это, наконец, подоспел тучный пожилой фон Рей в сопровождении двух наших солдат охраны. Запыхавшийся капитан цур зее был без верхней одежды, и имел на себе лишь выбившуюся из брюк белую сорочку. В руках он держал наспех выхваченный из оружейки  МП-40. Магазин у автомата отсутствовал.  Годы штабной работы не способствуют совершенствованию боевых навыков.

С другой стороны состава, привлечённая шумом, появилась большая группа поддержки обиженного нами гауптшарфюрера. Возглавлял её молодой офицер  в серой полевой шинели с пагонами оберштурмфюрера.  В вермахте на человеческом языке он назывался бы обер-лейтенантом.  Наши группы сблизились почти, что лицом к лицу и направили друг на друга оружие. Правда, эсэсманов было раза в четыре больше. Я успел обратить внимание, что окантовка чёрных погон обера светло-коричневая. Охранники концлагерей, наконец, дошло до меня.

Наш Клаус шагнул вперёд, опустив бесполезный автомат и начальственным голосом заявил: ”Я капитан цур зее фон Рей, офицер кригсмарине. Потрудитесь объяснить,   обер-лейтенант по какой причине ваши люди  напали и зверски избили  германских офицеров находящихся при исполнении!“

— ”Ваши люди, господин капитан ранили моего заместителя гауптшарфюрера Тирпица, также, замечу находившегося при исполнении служебных обязанностей“ – с некоторой долей смущения попытался парировать молодой.

— ”Стрелять в голову ребёнку, это служебная обязанность вашего заместителя?! “ — вклинился в спор понемногу приходящий в себя Шульц. Один из солдат достал  медпакет и принялся перевязывать рассечённый лоб Тима.

— ”В том числе!“- мрачно ответил вместо начальника Тирпиц, растирая запястье правой руки — ”Я не ранен, господин оберштурмфюрер. Всего лишь растяжение связок“ – Фельдфебель повернулся к нашей группе и официальным тоном продолжил — ”Господа офицеры, прошу принять мои извинения. Произошла ошибка. Я принял вас за партизан из французского сопротивления. Позвольте заметить, что и вы вели себя с недопустимой  агрессивностью“.  Мы с Шульцом порядком опешили от такого наглого вранья эсэсовца. Не обращая внимания на наши вытянувшиеся физиономии, тот примирительным тоном продолжил: ”Не стоит ссориться бывалым фронтовикам из-за какой-то еврейской падали. Мы очищаем эту страну от паразитов. Это приказ рейсфюрера Гимлера.  Мы из охраны лагеря Биркенау. Командируют нас, поскольку солдат из частей сопровождения для эшелонов с евреями не хватает. В каждом эшелоне набирается целый вагон жидовских выкидышей. До Польши большинство из них добирается в виде мелкой, зловонной падали. Уже сейчас чуть не половина из них передохла. Произошла неприятность, солдат открыл вагон, чтобы поставить в него ведро с водой и в этот момент две мелких крысы сбежали.  Юркнули под колёса вашего состава. Одну я успел достать и если бы вы мне не помешали, достал бы и вторую“. Фельдфебель посмотрел поочерёдно на меня и Шульца и криво усмехнувшись, продолжил: “Я понимаю господа, моя служба, да и сам я зловонны для вас, как выгребная яма. Однако замечу,  не всем везёт со свежим ароматом  морского бриза. Кто-то должен разгребать и человеческое дерьмо, чёрт меня подери! “

-“Да где же ты воевал, фронтовичок? “ – подал голос Гюнт  Прус. Он в распахнутом длиннополом пальто, руки в карманах, стоял в зоне полумрака, опершись о вагон спиной. С ленивой непринуждённостью он жевал деревянную зубочистку.

Вперёд шагнул начальник Тирпица, молодой веснушчатый офицер: “ Гауптшарфюрер  воевал в Белоруссии, это запад России, восточнее Польши.  Находясь в чине гауптштурмфюрера, ротмистра, Тирпиц  командовал  особой зондеркомандой. Уничтожал  бандитов-партизан и их пособников. Поверьте господа, большая часть русских  пособники партизан. За особые заслуги он был награждён  железным крестом   второй степени. Тирпиц был дважды ранен, контужен взрывом партизанской гранаты“.

-“Как же господин ротмистр загремел в обер-фельдфебели? “ – всё так же лениво поинтересовался Прус — “Влюбился в какую-нибудь русскую партизаночку?“  На этот раз, не скрывая злобного раздражения, заговорил сам Тирпиц, его глаз вновь задёргался в нервном тике: “Всего лишь дал в морду одному заносчивому оберсту из Вермахта. В офицерском ресторане он отказался пожать мне руку, поздравить  с наградой. Чёртов чистоплюй, такой же белоручка как и вы. Вечно воротите свои аристократические носы от чернорабочих войны. Все вы, если копнуть, патриоты снаружи и гнилые либералы внутри. Четырежды прав был фюрер — таких как вы должно выжигать калёным железом. Проклятая пятая колонна англо-американских свиней. Даже русские большевики лучше вас. Они, по крайней мере, не либеральничают ни со своими, ни с чужими! ” Глаза оратора почти вылезли из орбит, выражая  бешенство, изо рта обильно летела слюна. Рука с растянутым сухожилием, словно ядовитая змея, ползла к кобуре.

Веснушчатый командир с нескрываемым раздражением схватил его под  локоть и поволок прочь: “Какого чёрта, Альфред! Что вы всё время хватаетесь за оружие! Вы не в Минске! На этот раз простым разжалованием дело не обойдётся!“

— “Неплохая байка!“ – усмехнулся им вслед Прус — “Кому рассказать не поверят. Офицеры кригсмарине против Тирпица!“

Фон Рей горестно покачал головой: “До чего же дошла наша Германия. Детоубийство. Эти ужасные концлагеря. Как много вокруг сумасшедших, обезумевших от этой  войны. Это надо же, Альфред Тирпиц! Полный тёзка гросс-адмирала! Пристрелил бы его кто-нибудь поскорее, чтобы славное имя не позорил! “

 

 

1.Альфред Тирпиц – (1849-1930) – гросс-адмирал. С 1911-1916 командующий  флотом  Императорских  военно-морских сил Германии. Внёс большой вклад в развитие подводного флота Германии.

2.Оберст – полковник Вермахта

 

 

Ваш e-mail: *
Ваше имя: *

Поделиться в соц. сетях

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *