ПмП часть II. Глава 30 “Марш Кригсмарине”

рассказать друзьям и получить подарок

Глава 30 “Марш Кригсмарине”

 []

ПмП часть II. Глава 30 “Марш Кригсмарине”

 

Хозяин кабинета вышел, оставив меня одного. Мысли мои разбредались, в голове было пусто и гулко. Я всё не мог сосредоточиться на чём то главном.  Иван Алексеевич видимо был хорошим психологом. На столе я приметил красивый и притягивающий глаз сувенир ручной работы, атомная подлодка-катамаран из небесно голубого оргстекла. На прозрачной подставке красовалась надпись. Я даже привстал, движимый естественным любопытством, чтобы лучше  разглядеть её. Серебристые буквы гласили: “Дорогому юбиляру, полковнику И.А.Москаленко. С наилучшими пожеланиями от сотрудников отдела  по ОВД  КГБ СССР“.

С детства я обладал странным талантом. Все самые немыслимые советские аббревиатуры, даже вроде булгаковского “Абыр-валг“ – “Главрыба“ я расшифровывал на раз. Таинственное ОВД вовсе не означало Отделение Внутренних Дел. Милиция в этом деле вообще нервно курила в сторонке. Симпатичную субмарину вручили полковнику сотрудники отдела по особо важным делам  КГБ СССР, начальником которого он естественным образом и являлся. Так что моя скромная персона могла бы гордится столь  высоким уровнем “дружеской беседы“.

Моё состояние и без того было подавленным. Новая информация уверенности в себе мне тоже не добавила. В течение этого приятельского чаепития  я устал и вымотался так, как не уставал, работая полную вахту в трюме,  на перегрузке многих тонн мороженой рыбы. Не хотелось ни врать, не выкручиваться, а рассказать всё, как есть. Тем более, как я успел убедиться, шансов переиграть опытного и профессионального следователя Конторы у меня не было никаких. Однако, как говориться, “чистосердечное признание облегчает душу и увеличивает срок “. (Это я уже от бывалых морячков разных житейских мудростей нахватался…) Вспомнился последний разговор с боцманом. Ведь он говорил что-то очень важное, необходимое именно в этот момент и именно в этом кабинете. Я закрыл глаза и заставил себя сосредоточиться.

 

И я вспомнил нужные мне фразы, потонувшие тогда в многословии разволновавшегося Устиныча: “… на нашем с тобой счету четыре миллиона швейцарских франков. Два из них твои и не спорь, так оно справедливо будет. Пока ты слишком юн и наивен и они не пойдут тебе впрок, могут и погубить, но через пятнадцать лет, если захочешь, а я сильно удивлюсь, если не захочешь, ты сможешь ими воспользоваться. Не зря говорят, что тридцать три это возраст Христа. Кроме прочего это возраст, когда большинство нормальных мужиков в разум входят, то есть зрелости ума достигают и поменьше глупостей в жизни делают. Учти, что кроме меня и тебя о деньгах этих никто не знает и знать не может. На это я уже своё завещание оставил у известного только мне надёжного человека. Вот в назначенный срок твоя доля на моём счету  откроется, и ты ею воспользоваться сможешь “. Вот они ключевые слова того длинного монолога моего друга боцмана: “…  кроме меня и тебя о деньгах этих никто не знает и знать не может “. Значит, все намёки  полковника по ОВД  Ивана Алексеевича были блефом опытного игрока в допросный покер. Никакой информацией о ещё СОВЕРШЕННО НЕ МОИХ миллионах он не располагал, и располагать не мог. Даже большой друг советского Рыбпрома,  тромсейский банкир Улоф Крис ему в этом деле никакой не помощник. Даже если бы меня расколол мой многомудрый собеседник и я признался бы подпольном миллионерстве, это никак бы не помогло получить то, чего не существует в природе, вернее появится на свет лишь по прошествии полутора десятков лет. Получается, что и фото Ленни со мной или меня с Ленни были всего лишь дополнительной демонстрацией крайней информированности компетентных органов. Иван Алексеевич, предположил я, будучи умным и опытным следователем интуитивно почувствовал, что зелёный юнга, то есть я, что-то не договаривает и попытался осторожно, а затем и более решительно дожать собеседника и у него почти получилось.

Полковник вернулся в кабинет, сел на своё место и посмотрел на меня вопросительным взглядом. Я искренне, без всякого притворства тяжко вздохнул и ответил: “Я, Иван Алексеевич, действительно не всё вам рассказал. Вы понимаете, есть какие-то вещи…

В Норвегии я познакомился с девушкой. Она родственница командира норвежского сторожевика. Того самого, который наш траулер у  Медвежьего арестовал. Сами понимаете ситуация скользкая. Но честное слово она хорошая девчонка и ни в чём таком не замешана. Про свои дела с боцманом я ей ничего не говорил. Про  приключения на Медвежьем малость приврал, но она к этому, по-моему, серьёзно не отнеслась. Я очень не хотел бы,        Иван Алексеевич, чтобы она из-за меня пострадала“.

Полковник смерил меня несколько разочарованным взглядом, а затем снял и положил на стол очки в тонкой оправе.  Помассировав толстыми пальцами свои седые виски, он ответил: “Да что мы ей сделаем. Она в любом случае не советская гражданка. Мы бы её даже допросить не смогли, будь в том нужда. Так что, больше тебе ничего ценного не припоминается?“ Я смущённо пожал плечами, мол, рад бы помочь. Иван Алексеевич как-то внезапно потерял интерес к моей персоне. Равнодушно выписал пропуск и не глядя в мою сторону сухо попрощался.

— “Понадобишься, вызовем” – бросил он мне в спину — “Обратно на судно тебя доставят. Будь здоров”.   Я не был умнее и тем более, опытнее полковника. Смешно и говорить. Просто мне повезло вовремя заткнуться. Полезная это привычка, доложу я вам.

 

“Когда мы возвращались к своему штабному вагону, случилось происшествие, которое я не смогу забыть никогда.  Из подвагонного мрака  выскользнула маленькая фигурка и метнулась к Шульцу. Тот уже несколько оправился от шока и шёл на своих двоих с перебинтованной головой, но без посторонней помощи. Тим едва не свалился на землю от неожиданности, когда нечто метнулось к нему под ноги и, обхватив, вцепилось в них мёртвой хваткой. Мне с трудом отдалось оторвать это существо от ног Шульца. Эта была девочка лет пяти. Ребёнок был грязнее трубочиста и источала лисий запах дикого лесного зверька. Я поднял её на руки, она показалась мне невесомой, словна птичка, не более веса своего короткого пальтеца.  Она вцепилась мне в шею с невероятной силой, несоразмерной её крохотному телу и зашептала мне в ухо по-французски, шепелявя, проглатывая слоги и по-детски коверкая язык.

-“Месье, месье! Вы не видели моего папу? Он такой большой, доблый и класивый. – С трудом разбирал я — “ Мама осталась дома валить кашку, а мы с папой пошли гулять. На улице нас схватили стлашные месьё и меня отняли у папы. Папа меня не отдавал и тогда огломный злой месье сделал “бабах“  и папа упал. Папе, навелное, стало плохо. Потом мы ехали долго-долго с Бетти, Анни, Шали и ещё с длугими детьми и очень хотели пить и кушать. Все сначала плакали, а потом устали и замолчали. Я ланьше не любила кашку. Тепель очень, очень люблю. Мама, навелное, селдится, что мы с папой ещё не велнулись, а кашка остыла. Потом Анни и Шали и все дети пелестали плакать. Они легли на пол, плямо на пи-пи и ка-ка, и уснули и больше не хотели плосыпаться. Бетти шла из булочкина дома, когда её тоже схватили злые месьё.

Когда все спали,   Бетти давала мне кусочки клуасана и кислый кефил. Это некласиво не делится с длугими, так мама говолит, Бетти тоже взлослая, почти как мама. Ей уже шесть лет и она сказала, что делиться нельзя, самим мало. Потом отклылась двель и Бетти сказала, бежим, и мы побежали, а потом я опять потелялась. Месье, вы отведёте меня домой к маме? Мы живём на улице Плясвятой  Какалины дом номел… Ой, я забы-ыла-а!” – и девочка горько расплакалась, обильно смачивая слезами и прочей влагой мою шею. Через минуту, когда мы подошли к своему вагону, она уже крепко спала у меня на руках.

 

Пока я нёс ребёнка, никто из моих спутников не проронил ни слова. Молчал даже Прус. Лишь когда Тим Шульц поднялся по железным ступеням вагона, чтобы принять у меня спящую девочку, стоящий рядом фон Рей как-то горестно и обречённо покачал головой, не сочтя возможным ни возразить, ни хотя бы как-то прокомментировать происходящее. Стоящий в карауле немолодой солдат, изумленно выпучил глаза, глядя на своих командиров. Однако через мгновение, и он сделал вид, что ничего неординарного не происходит. Навстречу поднявшемуся в вагон фон Рею вышел фельдфебель, разводящий караула. Он доложил ему, как старшему по званию, что наш состав останется на запасном пути до вечера следующего дня. Вообще-то начальником группы сопровождения архивов флотилии номинально числился я, но я не возражал, что как-то само собой все воспринимали в этом качестве пожилого солидного фон Рея.

Девочка не собиралась просыпаться. Я поневоле задумался о том, что же с ней делать и не находил ответа. Мысль о том, что можно вернуть дитя на попечение охранников-эсэсманов вызвала у меня прилив тошноты, напомнив забытый с юношества острый приступ морской болезни. Если бы кто-то из этих субъектов с коричневой окантовкой на  погонах заявился бы к нам с требованием вернуть дитя в её жуткий вагон, то я не остановился бы даже перед применением оружия, только бы не дать свершиться этому абсолютному злу. Понемногу начало светать.

За окном послышался тихий разговор. Я прислушался. Говорили по-французски, обильно приправляя гальскую речь немецкими словами и даже фразами. Я опустил раму вагонного окна и спросил по-французски: ”Кто здесь?“

— “Путевой обходчик Мюсле, месье“ – был ответ – “тут со мной моя половина, в смысле супруга. Зовут её Грета. Не спится старухе.  Вот поужинать мне принесла. Вы не беспокойтесь, месье герр офицер. У нас здесь тихо. Никаких партизан, слава богу“.  Я оставил спящую девочку на попечение Тима и спустился к обходчику и его половине с типично немецким именем.

Мюсле оказался крепким сутулым стариком лет шестидесяти с гаком. Старик был одет в грубый свитер водолазку, под тёплую стёганую безрукавку.  У него было морщинистое лицо, украшенное выдающимся де Бержераковским носом и могучие руки молотобойца-кузнеца. Я протянул ему руку для пожатия и ощутил  его скрытую нестариковскую силу. Обходчик поставил на насыпь тускло-жёлтый фонарь-переноску и опёрся на длинную ручку железнодорожного молотка. Неподалёку скромно, в сторонке осталась стоять его жена. Это была  маленькая, можно сказать субтильная женщина в светлой косынке и с плетёной корзинкой, прикрытой чистой тряпицей. Я попытался объяснить старику создавшуюся ситуацию, применив жалкое подобие конспирации. Де ребёнок сирота и немного не в себе. Мол, подобрали мы девочку на каком-то полустанке из жалости и тому подобная чушь.

Мюсле, похоже, не поверил ни одному моему слову и смотрел на меня  пристально, неприятно буравя своими чёрными, как у старого ворона, гальскими глазами. Тут подала голос его супруга, разбивая не вселявшее надежду молчание мужа. Женщина начала по-французски, но вскоре перешла на немецкий, демонстрирую вполне свободное владение обоими языками.

-“Послушай, Пьер. Этот господин хоть и немец и даже по всей вероятности офицер, но он явно не из Гестапо. Поверь моей женской интуиции. У этого человека благородная внешность и лицо доброго человека. Я сама немка и в немецких мужчинах уж поверь, разбираюсь. Сразу вижу кто из каковского теста. Ребёнка можно отвести к нашему кюре, а уж он потом передаст его на попечение сестёр из монастыря Святой Каталины“.

Пьер Мюсле посмотрел на жену с нескрываемым раздражением.

-“Ты старая немецкая курица, Грета. Помолчи, будь добра! Ты что думаешь, что твой муж выжил из ума и торопится на свидание с намыленной пеньковой удавкой? Или ты думаешь, я не знаю, что за состав стоит на втором запасном пути? Или я не слышал глухой ропот и стоны из этих смердящих вагонов? Там евреи, Грета. Молодые и старые. Женщины, мужчины, да и дети. В том числе маленькие. Не думаю, что многие из них выживают, пока поезд с ними добирается до наших краёв. Всю последнюю неделю были сильные заморозки. При мне открывали тот вагон с детьми и поверьте, в живых в нём осталось дай бог с десяток. Это далеко не первый состав с этими несчастными, которых везут, сами знаете куда“.

 

-“Мы с тобой славная пара, Пьер!“ – с невидимой в предрассветных сумерках улыбкой, отвечала, Грета — “Если я немецкая курица, то ты настоящий гальский петух. Правда ты такой жилистый, что и на суп не годишься. Чего нам с тобой боятся? Нашего сыночка господь давно прибрал, да и нам пора к нему на небо. Годом позже, годом раньше. Давай сделаем богоугодное дело. В конце концов, этот ребёнок, о котором просит мсье офицер, одной нации с девой Марией, чтобы там не говорили. Может нам и зачтётся“.

Обходчик, горестно вздохнув, опустил молоток с длинным черенком на насыпь рядом с едва тлеющим фонарём и махнул тяжёлой ладонью в сторону нашего состава. — “Пошли“ – едва слышно пробормотал он.

Через полчаса старая Грета скрылась с сонной девочкой на руках в домике обходчика, а я вернулся к себе в купе, где меня поджидал мрачный и решительный Шульц. Тим переоделся в чёрную униформу подводника кригсмарине с командирскими нашивками капитан-лейтенанта цур зее. На шее у него красовался рыцарский железный крест, а на боку висел офицерский кортик в позолоченных ножнах

— “Отто!” – взволнованно начал Тим — “Я не могу так это оставить! Не могу и баста! После того, как этот зверь на моих глазах застрелил ребёнка, я должен что-то сделать или же я не смогу жить дальше! Война есть война. Нас убивают, и мы убиваем, топим вражеские суда и корабли. Но это другое. Это бессмысленная запредельная жестокость. Эти охранники эсэсовцы! Они такие же немцы, как и мы с тобой, но они  не люди, Отто. Они даже не звери. Бессмысленные тупые детоубийцы! Ты слышал? Этот тёзка гросс-адмирала убеждён, что верно служит Германии, делает грязную, но необходимую работу. В его уродливую голову даже не приходит, что, такие маньяки как он, губят её! Я должен спасти этих детей, запертых в скотском вагоне!” – Шульц резко нахлобучил примятую командирскую фуражку на перебинтованную голову, и его лицо совершенно перекосилось от боли. Я понял, что Тима мне не остановить. Да и не хотел я его останавливать, прекрасно понимая чувства своего бывшего старпома. Попросив его подождать, я отправился в купе фон Рея и вкратце изложил старику создавшуюся ситуацию.

– “Я собираюсь присоединиться к капитан-лейтенанту Шульцу, господин капитан зур зее. Это моё окончательное решение” – заявил я, обращаясь к Клаусу фон Рею.

– “ Как же вы господа мои благородные собираетесь спасать этих несчастных? Атакуете  с кортиками наперевес взвод вооружённой до зубов охраны? А что потом, куда вы денете спасённых? Повезёте с собой? В Берлин? В рейхсканцелярию? На приём к рейхсфюреру СС Гиммлеру?”

– осведомился фон Рей, бросив на меня из-под  кустистых седых бровей сердитый взгляд.

– “Послушайте, Клаус!” – перешёл я на правах старого товарища на более доверительный тон – “После того, что произошло на наших глазах, мы с Шульцом не можем не попытаться предпринять хоть что-нибудь. Простите за пафос, но если для вас слово честь не пустой звук, а я знаю, что это так, то вы не можете не понять нас. Если на то пошло, то как германский офицер и человек чести  я не имею выбора.

Теперь к делу. Кое-какой план у меня всё же есть. Недалеко от домика обходчика, возле станции я заметил старенький грузовичок. Он  совершенно ветхий и раздолбанный, причём до такой степени, что ни один интендант не соблазнился конфисковать его для военных нужд. Тем не менее, он  на ходу. Я видел, как он подъехал и как с него сгружали дрова на заднем дворе станции. По моим сведениям в том вагоне, откуда убежала наша малышка, не более десятка детей. В случае удачи мы можем переправить их в женский католический монастырь Пресвятой Каталины. Он всего в получасе езды отсюда. При монастыре есть большой детский приют и наши смогут затеряться среди других детей. Я не думаю, что эсэсманы сунутся туда с обыском. В их же интересах будет не светится и не устраивать публичные скандалы, а замять это дело по тихому.

Если действовать быстро и решительно, то охрана не успеет среагировать эффективно. К тому же я учёл психологический фактор. Его подсказал мне Шульц, облачившись в полную форму морского  офицера со всеми регалиями.  Немецким солдатам, взращённых на газетно-журнальных публикациях и военной кинохронике будет крайне затруднительно открыть огонь по героям-подводникам из кригсмарине, к тому же увешанных рыцарскими крестами и наградными знаками!”

 

 

Фон Рей смерил меня с ног до головы пристальным взглядом – “Ну что же? Я вижу вас с Шульцом мне не остановить” – пожевав губами, заметил он – “В таком случае придётся возглавить сие безумное мероприятие!”

Подал голос Прус, всё это время лежавший на верхней полке купе.

– “А что, и я, пожалуй, присоединюсь к вашей сумасшедшей компании. На маленьких замученных идише киндер мне категорически наплевать, но вот скуку развеять не помешает. Набить пару, тройку раскормленных рожь этим тыловым героям лагерных будней. Вот это было бы славно”.

Менее чем через час, в начале шестого утра, случайный зритель мог бы наблюдать весьма экзотическое зрелище. Вдоль железнодорожного состава шествовала живописная группа военных при полном параде. Четверо моряков при кортиках в золотистых ножнах, в чёрной униформе, с чёрными лайковыми перчатками на руках и полным набором на четверых железных и рыцарских крестов. Возглавлял этот марш кригсмарине огромный и солидный капитан цур зее Клаус фон Рей.

 

1.идише киндер (идиш)-еврейски

Ваш e-mail: *
Ваше имя: *

Поделиться в соц. сетях

0

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *